— Мм?

— Они о тебе. Песни. Они о тебе.

Я не знаю, почему сказал это дважды.

Беверли замирает. Та струна в моей груди снова натянута. Диссонирующий звук, поднимающийся к горлу и голове, которая теперь плывёт — нет, тонет.

— Что? — говорит она на выдохе.

— Многие из них, — отвечаю я, осторожно шагая вперёд.

Её колено начинает подпрыгивать под пианино.

— Сколько это «многие»? — спрашивает она.

Я продолжаю идти, пока не оказываюсь рядом с ней. Как испуганное животное, она быстро встаёт, и её грудь сталкивается с моей. Она вдыхает и выскальзывает из того места, где застряла между мной и банкеткой. Она отходит в центр комнаты.

— Но мы же друзья, — говорит она.

Друзья.

Я склоняю голову набок — жалостливый взгляд, который я не могу остановить, — когда она шепчет:

— Разве нет?

Медленно, с сведёнными к переносице бровями, я качаю головой, давая безмолвный, но очень определённый ответ «Нет».

— Я думаю, я чувствую что-то немного иное, — говорю я.

Мои губы в прямой линии, медленно опускающейся в уголках. Моё сердце колотится.

— Ты мне нравишься, — объявляю я. Произносить это вслух впервые — всё равно что выдох облегчения. Фраза, которую стоит повторить много раз. — Ты мне нравишься.

Она моргает.

— Я знаю. — Это вырывается шёпотом, будто секрет, хранимый только между нами. Может, даже ложь.

— Ты мне нравишься. — Это чувствуется ещё лучше в третий раз.

— Но ты бы не пошёл на это.

Я издаю смешок, что-то пузырящееся из горла, также ищущее облегчения.

— Не знаю, заметила ли ты, но я иду на это прямо сейчас.

Она качает головой.

Я вздыхаю.

— Тогда вопрос в том… чего хочешь ты, Би?

Я не двигаюсь, но моя грудь начинает вздыматься и опускаться. У меня перехватывает дыхание просто от того, что я стою здесь.

Её губы приоткрываются, будто закрыть их — значит задушить её собственное дыхание, которое вырывается в неуверенных выдохах.

И затем до меня доходит, что я, возможно, переоценил нас. Это я преследовал её. Но хотела ли она того же? Может, я просто очередной Бо. Музыкант с большим самомнением, думающий, что может заполучить кого угодно.

— Если ты не чувствуешь того же, — медленно говорю я. — Если это слишком много — я понимаю. Правда. Только скажи слово, и я никогда больше не подниму эту тему.

Она открывает рот, но слова не приходят. Затем, как я безмолвно качал головой «нет» раньше, Беверли медленно кивает «да».

Да.

Да, я чувствую то же самое.

Я издаю тихий звук, маленький предвестник слов. Задыхающийся тон неверия.

— Беверли, я…

На середине мысли Беверли шагает вперёд, как пуля из пистолета, и обхватывает руками мою шею. Я больше не сомневаюсь. Я погружаю ладони в её волосы и притягиваю её губы к своим.

Искры пронзают мою грудь, нарастая и взрываясь, как фейерверки за моими глазами, когда я целую Беверли Ларк впервые. Я дикий от удивления, зарываясь руками в её густые волосы, наконец-то — наконец-то — проводя пальцами по её мягким прядям. Это всё, что я воображал, и в то же время совсем не то. Это бесконечно лучше. Когда я кладу другую ладонь ей на поясницу, она вздыхает в мои губы, мягко, сладко и идеально.

Всё и ничего. Намного, намного лучше.

Наши рты движутся, будто репетировали это тысячу раз раньше. Это легко. Естественно. Мягкие губы превращаются в лёгкие покусывания. Мы поглощаем друг друга и беспомощны в объятиях. Её руки больше не холодны, когда они гладят мою шею. Боже, я отчаянно хочу. Я хочу большего.

Наши поцелуи становятся всё более и более жаркими, когда мы толкаем, тянем и цепляемся ближе, стараясь опередить друг друга. Почти как будто мы спорим — единственное, что мы действительно можем делать. Когда она кусает мою нижнюю губу, я почти захожусь от недоверчивого смеха. Я чувствую, как она улыбается в ответ. Эта женщина — чистая энергия. Она переливается через край и проникает в мою душу.

Я обхватываю ладонями её спину, сжимая подол её рубашки в кулаках, прежде чем скользнуть к бёдрам. Я наклоняюсь и сжимаю их в ладонях, чтобы поднять её. Она подпрыгивает и обхватывает ногами мою талию, прижимаясь грудью к моей груди. Мягкое к твёрдому. Она зарывается руками в мои длинные волосы. Мы вслепую пробираемся через комнату. Я не знаю, куда мы идём, и мне всё равно.

Я разворачиваю нас, пятясь спиной, пока её позвоночник не ударяется о стену с панелями. Я зажимаю её в клетку, обхватив ладонью затылок и притягивая ближе, будто это вообще возможно. Её руки очерчивают мою челюсть. Её пальцы скользят по моей бороде. Я хочу, чтобы она была везде.

Она толкает мою грудь, теперь направляя меня. Она ведёт нас к дивану, но вместо этого наши тела сталкиваются, и я кряхчу, когда что-то врезается в меня. Пианино издаёт пронзительный звук у моего бедра.

Беверли хихикает в мои губы.

— Прости, я…

Я не даю ей закончить, снова ловя её губы в жадном поцелуе. Я не могу насытиться ею. Её улыбкой. Её смехом. Её волнением, которое отвечает моему. Я откидываюсь на пианино, сжимая её бёдра в ладонях и опуская её вниз, чтобы она встала между моих широко расставленных бёдер.

С пианино раздаются ноты, диссонирующие и беспорядочные. Она сжимает мою рубашку в кулаке, притягивая нас ближе. Она дрожит. Я сжимаю её крепче. Она поднимает ногу, и нервы спиралью пронзают мою грудь до кончиков пальцев.

Я просовываю колено между её бёдер. Она издаёт резкий вздох. Её ладони упираются рядом с моими ногами, чтобы найти опору, случайно посылая ещё больше нот пианино эхом по гостиной.

Держа её бёдра в руках, я двигаю их вперёд, затем назад. Поднимая бедро, опуская, двигая им медленно и целенаправленно. Она ахает, затем стонет.

Боже, она стонет.

Я хочу слышать это снова и снова. Я хочу, чтобы это татуировало мою душу.

Я целую дорожку от уголка её губ к челюсти и затем к уху. Мурашки появляются на её шее и спускаются к ключицам — этим чёртовым ключицам — и затем…

— Папа?

Мы оба отступаем назад.

Я не могу отдышаться. Она тоже.

— Папа? — снова зовёт Ава из спальни.

Я сглатываю, заправляя прядь волос Беверли за ухо.

Я хриплю:

— Пианино разбудило тебя, малышка?

Тишина.

— Ава? — добавляю я.

— Да, — тихо отвечает она.

Я закрываю глаза и вздыхаю.

— Прости, малышка.

— Папа?

— Да?

— Спой?

Колыбельная.

Беверли обмякает в моих руках, проглатывая дрожащие вздохи. Она моргает на меня, и мой палец постукивает, постукивает, постукивает по её бедру. Песня, стих, симфония для этой женщины, которая застенчиво улыбается, прежде чем спрятать лицо в моей шее.

Я мог бы остаться здесь, ладонями скользя по её бёдрам, но моё сердце тянет в комнату Авы.

— Иди, — шепчет Беверли, будто читая мои мысли. — Я в порядке.

Я хмурюсь.

— Уверена?

— Конечно.

Я прочищаю горло и кричу:

— Держись! Скоро буду.

Беверли целует меня в бороду лёгким поцелуем. Крючок впивается в моё нутро, притягивая меня к ней.

— Ты хороший отец, — шепчет она.

— Беверли…

— Давай… э-э… — начинает Беверли. — Я думала, что…

— Да?

Неровное дыхание Беверли останавливается, и её губы изгибаются в улыбку. Затем она смеётся, как шипучее шампанское, как лопающиеся пузырьки в тёплой ванне после долгого дня. Я ухмыляюсь в ответ, поглаживая её мягкие волосы.

— Я не знаю, что сказать, — признаётся она.

— Тебе не обязательно ничего говорить.

— Мне пора.

— Нет, останься.

Она снова смеётся. Я рад, что она находит юмор в моих мучениях.

— Увидимся завтра, — говорит она. — И мы… — Её слова затихают, когда я провожу большим пальцем по её щеке и опускаю ладони на её шею, чтобы провести кончиками пальцев по ключицам. Я не могу удержаться; я целую её прямо в ложбинку.

— Завтра? — бормочу я, касаясь губами её кожи, проводя бородой по её плечу.

— Да. Я говорила… завтра мы… разберёмся.