— А Ава?

Через комнату Ава хихикает на вязаном коврике на полу, отвлечённая Берни Бёрдом на руке Беверли. Она визжит — не от страха перед нашей ситуацией, а от радостного смеха.

— Она понятия не имеет, — говорю я, отходя от гостиной. Голова Беверли поворачивается ко мне, и я ловлю её взгляд. Она дарит слабую улыбку. Я отвечаю. Хотел бы я всё ещё быть погружённым в счастье, которое мы чувствовали двадцать минут назад. Вместо этого я прохожу дальше по коридору, подальше от преувеличенных скрипов кульминационных шуток Берни и визгов радости моей дочери.

Джимми вздыхает.

— Она понятия не имеет, что её жизнь вот-вот изменится навсегда.

Я сглатываю, сжимая челюсть и опираясь ладонью на косяк двери спальни Беверли. Я не уверен, что даже я полностью понимаю, сколько перемен грядёт. Я не уверен, что мой мозг хочет это осознавать.

— Почему? — спрашиваю я. — Что ты видишь в интернете?

— Мой почтовый ящик не был таким полным с твоего появления на том комедийном шоу.

Та ночь теперь кажется годами назад.

— Где они взяли фотографии? — спрашиваю я.

Джимми снова выдыхает, и я знаю его ответ прежде, чем он говорит.

— В том городе. Ты знал, что это не будет надёжным, Гриффин.

— Я был оптимистичен.

— Впервые в жизни.

Я думал, что мне что-то сходит с рук.

С его стороны доносится шорох. Я могу представить, как его руки прочёсывают волосы, разрушая гель.

— Всё, что у меня есть, — говорит он, — это какая-то женщина по имени Тейлор.

У меня падает живот.

Тейлор. Тейлор из комиссионного магазина.

Не добрая. Не приятная. Даже не чуточку.

Из гостиной бабуля стонет:

— Вы шутите?

Я возвращаюсь по коридору, чтобы выглянуть в раздвижную стеклянную дверь. Пара машин стоит на дороге.

Грег подъезжает к ним на велосипеде и останавливается в конце подъездной дорожки. Он опускает подножку, размахивая в воздухе перчатками без пальцев.

— Частная собственность, вы, стервятники! — Но всё, чего он добивается, — машины медленно отъезжают дальше по улице и ждут там.

Я не узнаю машины. Может, это местные, которых я ещё не встречал, но я сомневаюсь. Скорее всего, один или два репортёра из соседних городов мчатся за историей, каким-то образом заполучив и адрес Беверли.

Я слишком расслабился в Элк-Гроув и забыл, что возможно чувствовать себя некомфортно. Всё всегда выходит наружу. Мне следовало знать лучше.

— И что теперь, Джимми? — спрашиваю я. — У нас люди ждут снаружи их дома.

При этих словах даже брови Беверли хмурятся. На секунду я задаюсь вопросом, злится ли она на меня. Но её уничтожающий взгляд направлен на улицу.

Джимми вздыхает. Мне не нравится этот звук.

— Ты знаешь, что нужно делать. Мне не нужно это говорить.

Не нужно.

Мне нужно уехать из Элк-Гроув раньше. Это небезопасная среда для Авы сейчас. По крайней мере, в Лос-Анджелесе наш двор огорожен. Такой защиты здесь нет, несмотря на то что Мария теперь съезжает по дороге в своём дребезжащем красном грузовичке, за ней следуют Эдди и Том. Все трое сигналят, но это несёт такой же фактор устрашения, как и велосипед Грега.

Дверь внизу открывается, и Грег топает на наш этаж, снимая куртку со словами:

— Подкрепление прибыло.

— Я могу забронировать тебе билеты на самолёт сегодня днём, — говорит Джимми в моё ухо.

Я киваю, бросая взгляд на гостиную, где Беверли отвлечена суматохой снаружи, а остальная семья окружила Грега за любой информацией. Я нахожу Аву, смотрящую на меня. Как будто она знает.

Она машет.

Я машу в ответ.

Я должен был защитить её.

— Да, бронируй рейс, — говорю я.

Джимми говорит, что пришлёт мне детали, как только закончит, и мы оба вешаем трубку. Я перебрасываю телефон из ладони в ладонь, подходя и приседая перед Авой.

— Эй, малышка.

— Привет-привет, — получаю я в ответ, что заставляет меня усмехнуться, когда я провожу рукой по её чёлке и целую голый лоб под ней.

Я снова встаю. Грег, бабуля, Роб и Беверли пристально смотрят на меня. Спина Беверли прижата к кухонной стене, она держится ровно, прижав ладони к стене. Я хочу схватить одну и сжать её в своей, как мы делали прошлой ночью. Я хочу воссоздать совершенство, но те моменты — с неуклюжими конечностями на стёганом односпальном матрасе — одинокая яркая звезда в толпе ночного неба. Моя жизнь — бесконечное пространство вокруг неё, с папарацци и дочерью, которую я не могу защитить, как бы ни старался.

Я задерживаю взгляд на Беверли, скользя по её зелёным глазам, изучая её выражение, которое медленно сжимается. Она серьёзнее, чем я когда-либо её видел.

— Иди, — говорит она. — Тебе нужно.

— Идём! — зовёт Ава с коврика, пиная ногами и смеясь, будто это игра.

Голова бабули вскидывается. Грег качает головой.

— Тебе не обязательно уезжать, — говорит он.

— Беверли права. Я должен, — отвечаю я.

Она кусает внутреннюю сторону щеки, будто ненавидит, что я согласился. Но мы оба знаем, что это правильное решение. Как и Джимми, она понимает.

Наконец бабуля хлопает в ладоши.

— Делай что должен. Мы здесь разберёмся.

— Мы узнаем, кто это сделал, — говорит Грег.

Бабуля ухмыляется.

— И что именно ты собираешься делать, когда узнаешь, Грегори?

Грег пожимает плечами.

— Я не буду делать им клубничный торт, это точно.

Мне следовало бы сказать им, что это была Тейлор, приславшая фотографии. Фотографии, которые она собирала последние несколько недель, вероятно, дожидаясь лучшего момента, чтобы поделиться. Но Элк-Гроув — это мирный снежный шар, который не нуждается в очередном встряхивании. Я уже достаточно навредил.

Я смотрю на Беверли, но она слишком сосредоточена на своих ногах. Хотел бы я, чтобы здесь никого не было, кроме меня и неё, переваривающих эту новость вместе. Хотел бы я, чтобы мы всё ещё были в кафе, ели яичницу и тосты и пили кофе. Хотел бы я наливать ей третью чашку, шутя об идеях для «Птиц» и текстах.

Но это не моя жизнь.

Я провожу рукой по бороде.

— Мне следовало рассказать вам всем об Аве. Извините.

Бабуля фыркает.

— Ничего бы не изменилось, если бы мы знали. Мы всё равно её обожаем. Она всё равно получала бы блинчики.

Я всё ещё чувствую напряжение в воздухе, пронизывающее, как туман над горой, окутывающее последние несколько недель. Может, это ложь, всё ещё висящая над нами, или то, что мы все знаем, что у Авы больше не будет блинчиков в кафе после сегодняшнего дня.

Роб прочищает горло и скрещивает руки. Он открывает рот, закрывает, затем наконец говорит:

— Ты не сделал этого. Бо сделал.

Беверли резко поворачивается к нему. Роб смотрит в пол, беспокойно переступая с ноги на ногу и вздыхая.

— Он подтвердил это, — продолжает Роб. — И ему не нужно было.

Тишина длится ещё мгновение, пока Грег не спрашивает:

— Откуда он вообще знал?

— Я ничего не говорила, — говорит Беверли. Её челюсть сжата. Её глаза решительны, когда она наконец встречается со мной взглядом. — Клянусь.

Как мотылёк, летящий на пламя, я подхожу и беру её за руку. Мне всё равно, что мы официально не определили, кем бы мы ни были.

— Ладно, — говорю я, добавляя: — Я знаю. — «Я тебе верю. Я тебе доверяю». Она должна это знать.

Мой телефон вибрирует в другой ладони. Я переворачиваю его. Это информация о рейсе от Джимми, и время отправления пронзает меня прямо в грудь.

— Джимми забронировал мне рейс, — говорю я. — Я уезжаю через два часа.

Беверли вдыхает, поднимая плечи к ушам, затем выдавливает улыбку, которая была бы такой красивой, если бы её брови не выдавали печали.

— Тогда нам нужно собрать вещи.

Когда она сжимает мою руку, я бы хотел, чтобы она не отпускала.

Грег наконец хлопает в ладоши, окончательно завершая обсуждение.

— Я приготовлю перекусы в дорогу.

Роб смотрит в пол. Как будто чувствуя мой взгляд, его глаза вскидываются. Он ничего не говорит. Вместо этого он возвращается в свою спальню и закрывает дверь.