Сердце у него при этих словах колотилось так, что слышно было бы, наверное, и без всякой науки Скасти. Вот только лгало оно при этом столь отчаянно, столь безнадежно, что Арди стало почти неловко за друга.

Так что он улыбнулся и снова склонил голову набок.

Бажен посмотрел на эту улыбку. Потом на склоненную голову. Потом забрал со стола очки и нацепил их обратно с таким видом, будто надевал шлем времен войны Эктасса и Галесса.

— Иди ты в задницу, дознаватель сраный, — устало сказал он. — Ненавижу, когда ты так делаешь.

— Я ничего не делаю.

— Вот именно это ты и делаешь!

Ардан так и не понял выпада, но было уже поздно.

Бажен первым толкнул дверь и вышел в зал. По дороге он вздохнул и пробормотал, ни к кому не обращаясь:

— Все, я заразился тупостью. Поздравляю, Иорский, к тридцати ты станешь скучным и предсказуемым.

Пошанский поднялся со стула им навстречу, аккуратно вернув рекламки на прилавок.

— Итак, господа?

— У нас есть ответ, — громко и даже с ноткой помпезности объявил Бажен.

— Какой же?

— Идите на…

На улице загудел клаксон грузовика, видимо, окончательно встрявшего на тесной улице.

Хельга в проеме служебного коридорчика издала непонятный звук. Нечто среднее между кашлем и икотой. Пошанский же не отреагировал вообще никак. Ни бровью, ни уголком губ. Он стоял и смотрел на них обоих так, как порой Аркар смотрел на графу в бухгалтерии «Брюса», в которой не сошлось на пару ксо.

Потом поверенный угрюмо покачал головой.

Он надел шляпу, поправил поля, взял трость и неспешно направился к выходу. Уже у самой двери, взявшись за ручку, Пошанский обернулся вполоборота и произнес совершенно буднично:

— Неверный ответ.

Дверь закрылась. Колокольчик над ней прозвенел и затих.

Из инженерного бюро «Бытовая мебель Тавгер» они вышли уже под вечер. Тесс несла под мышкой картонную папку с чертежами так торжественно, будто в ней лежал как минимум патент на вечный двигатель.

— Нет, ты видел его лицо? — она даже остановилась посреди тротуара, чтобы изобразить их недавнего собеседника. Втянула щеки, поджала губы и посмотрела на Арда поверх воображаемых очков. — «Госпожа Эгобар, латунные ручки на буковых фасадах — это дешевая эклектика». Эклектика, Арди! Еще и дешевая… Да кто он такой!

— Ты все равно заказала латунь.

— Разумеется, я заказала то, что и собиралась, — Тесс гордо вскинула подбородок и зашагала дальше. — Пусть страдает. Он инженер, а я заказчик, так что у нас разделение труда.

— И какое? — улыбнулся Арди, поспешивший следом.

— Он чертит, а я, — фыркнула Тесс. — порчу ему вкус.

— Ну, с другой стороны, он был прав, что латунь выходит дороже обычных решений.

— Мы вместе за нее и заплатим, — она покосилась на него. — Точнее, заплатит гонорар за следующий концерт у Бельского, если опять будет полная посадка. А если нет, то заплатят твои печати, так что в твоих интересах, чтобы мы опять собрали аншлаг.

— Я планировал болеть за тебя из чистой любви.

— Из чистой любви и желчной финансовой заинтересованности, — поправила Тесс, — звучит немного надежнее, дорогой. И не спрашивай, почему желчной! Мне просто показалось, что так будет забавнее.

Она перехватила папку поудобнее и снова втянула щеки, возвращаясь к образу.

— А фасады? Ты слышал про фасады? «Госпожа Эгобар, буковый фасад теплого тона будет спорить с колером стен». Спорить, Арди! Я последний раз слово «колер» слышала только у гувернантки! Если его послушать, то у нас, оказывается, на кухне намечается диспут. Фасады против стен, ручки против фасадов, ну давай еще тогда, чтобы совсем все красиво вышло, еще и жюри организуем. Посадим в него буфет.

— Буфет проиграет.

— Буфет всегда проигрывает, — печально согласилась Тесс. — Он у нас вообще самый пострадавший предмет в доме. Его двигали четыре раза за год.

— Пять. Помнишь, когда для горшка с геранью искали место у окна, перед тем как уезжать?

— Точно, пять, — она посчитала на пальцах и кивнула. — Но герань, как ты выразился, знала, на что шла, а буфет никто не спрашивал.

Вечер выдался из тех редких для осенних дней Метрополии, когда дождь взял выходной. Небо над крышами выцветало из золотого в сиреневое, фонарщики еще не добрались до улицы, по которой шла пара, а в окнах первых этажей уже зажигались лампы. Домой можно было добраться за пятнадцать минут на трамвае, но они, не сговариваясь, пошли пешком.

— Слушай, а буфет, — вспомнила Тесс. — Если тумба встанет к окну, то буфет придется опять двигать. Только он теперь залип намертво, потому что за ним рояль. Получается, тумбу придется ставить к плите, но тогда дверца не откроется.

— Дверца откроется наполовину.

— У нас в квартире вообще все теперь открывается наполовину, — вздохнула она и закатила глаза. — Мы живем в доме половинчатых возможностей.

— Могу разобрать рояль.

— Только попробуй.

— На запчасти, — мечтательно продолжил Арди. — Струны пустить на резонаторы, деку на корпус для одной задумки… там прекрасная выдержанная ель, между прочим.

Тесс с силой пихнула его плечом, он качнулся и в притворном ужасе поднял ладони.

— Кстати, о разделении труда, — сказала она. — Если кухня приедет в срок, чья очередь мыть посуду при новом раскладе? Я считаю, что раз мойка теперь с двумя отделениями, то и мыть должны двое, а не по очереди.

— При сокращении четырех рук на две раковины все еще получается два к одному.

— Это где такая арифметика?

— Судя по тому, как прошел вчерашний день, то… в четвертой канцелярии, — улыбнулся Арди, и Тесс, запрокинув голову, рассмеялась.

Они свернули на бульвар, ведущий к Ласточкиному заливу. Здесь было людно. По центральной аллее, между старых лип, ронявших первые желтые листья, прогуливалась, кажется, половина Центральных районов, включая детей.

Мальчишка лет семи гнал перед собой обруч, ловко подгоняя его палочкой. Тот, как живой, вилял между прохожими. Девочка в белых чулках ехала верхом на плечах у отца и с высоты своего положения важно здоровалась со всеми встречными собаками. Няня катила коляску, из которой торчала одна вязаная шапочка с помпоном. Где-то за углом, у лотка с леденцами, кто-то маленький ревел с такой самоотдачей, что ему позавидовал бы весь Концертный Зал Бальеро.

Мальчишка с обручем, не рассчитав, направил снаряд прямо на них. Тесс ловко перехватила обруч ладонью, крутанула и отправила обратно, а мальчишка, крикнув что-то среднее между «спасибо» и «ура», умчался дальше.

Тесс смотрела ему вслед и улыбалась. Она всегда, сколько Ардан ее знал, улыбалась детям. Махала малышам в трамваях, строила рожицы карапузам в очередях, а тот ревущий за углом наверняка получил бы от нее леденец, окажись она ближе. Раньше Арди видел в этом, как бы лучше сказать… только ее саму. Открытую, теплую, умеющую радоваться чужой жизни так же легко, как собственной.

Она и сейчас улыбалась так же.

Почти так же.

Арди теперь замечал разницу. Не в губах, а скорее где-то в глазах. В том, как взгляд задерживался на коляске на полсекунды дольше нужного и как торопливо, почти виновато, соскальзывал в сторону. Арди видел в зеленых глазах тоску, а под ней, глубже, пряталось что-то еще… что-то похожее на зависть. Тихая, никому не адресованная зависть, которой Тесс, скорее всего, стыдилась сама.

Он ничего не сказал. Просто шел рядом. Слушал, как стучит ее сердце. И думал. Думал о том, что двадцать тысяч эксов действительно помогли бы.

Но потом Арди поймал себя на другой мысли. Что он, кажется, теперь еще чуть лучше понимал Гектора. Не умом, а вот так, изнутри, стоя рядом с человеком, ради которого готов на что угодно, и зная, что «что угодно» имеет цену, которую заплатят чужие люди, пусть ты их никогда и не увидишь.

Вот только если он решит их проблему за счет чужих семей, за счет старушки, которая снова начнет платить за лекарство в пять раз дороже, за счет какого-нибудь очередного Пайка, который станет считать чужие эксы, пока не полезет за ними в петлю, то никакого счастья в этом не будет. Ни для него. Ни, если она однажды узнает, для Тесс.