Старая нора тянулась на сотни ярдов в длину, но при этом была узкой и с низким потолком, местами отстоявшим от пола всего на шесть футов. Кое-где торчали грубые деревянные балки, подпирая прохудившуюся крышу, а в паре углов, где пещера все-таки начала осыпаться, возвышались груды земли и обломков камня. От основной норы расходились десятки мелких тоннелей.
Пообщавшись со скавенами достаточно, Вейхс выяснил, что, по всей видимости, только одно чувство могло пересилить в скавенах голод — чувство страха. Грызуны не могли построить ни одной норы, не прорыв к ней как минимум полдюжины запасных выходов и лазеек. Многие из тоннелей вели к тупикам или к невероятно хитроумным ловушкам, а некоторые петляли и изгибались до тех пор, пока не приводили обратно к самому началу тропы. Но большая часть соединялась с основной сетью нор, прорытой под Вуртбадом. Вейхса водили лишь несколькими тоннелями, и только в двух или трех из них он мог ориентироваться, не боясь заблудиться навеки. Это тоже было замыслом Скилка, помогающим изолировать доктора и держать его под контролем.
Многие углубления в стенах не достигали и нескольких футов в глубину — это были отдельные пещеры, в которых скавены обустраивали гнезда. Теперь в них появились решетки из дерева или металла, и в получившихся камерах Вейхс держал свои объекты. Возле каждой из них на стене висели факелы, позволяя наблюдать за узниками круглосуточно. Доктор сомневался, что у кого-то из этих убожеств достанет желания и сил для побега, — он кормил их весьма скудно, да еще пичкал смесью ослабляющих трав. Но все равно предпочитал не искушать судьбу.
Центральную часть пещеры занимал лабиринт деревянных столов, на которых располагались все части алхимического аппарата, которые Вейхс сумел описать своим помощникам-скавенам. Крысолюды проявили изощренную смекалку, прикрывая кражи пожарами в мастерских жертв — алхимики вечно баловались опасными материалами, и никто особо не удивлялся, когда их дома вспыхивали посреди ночи. И когда Вейхс задумывался, сколько подобных «несчастных случаев» на самом деле были творением лап давних недругов человечества, по его спине полз холодок.
Доктор прошел мимо булькающих перегонных кубов, дымящихся глиняных сосудов, расставленных вокруг атанора — тот был сложен из кирпичей, которые скавены по одному натаскали с поверхности. Один из его менее умных помощников-людей занимался тем, что раздувал мехами пламя в печи. Вейхс остановился на мгновение, удостоверяясь, что работник не слишком усердствует — чересчур сильный огонь испортит смеси, медленно закипавшие в глиняных бутылях.
Чумной доктор то и дело останавливался, разглядывая стеклянных пеликанов[2], кормивших друг друга из узких клювов, очищая и перегоняя жидкости, бурлящие в них. Поверх тяжелого металлического пресса на Вейхса злобно скалилась седая морда скавена. Под пресс помещались маленькие черно-зеленые камешки, и крысолюд давил их в мелкую черную пыль.
Пыль искажающих камней, выглядевшая на первый взгляд несерьезно, на самом деле служила основной движущей силой экспериментов доктора — ее можно было смешивать с остальными субстанциями, перегоняя получившиеся смеси до тех пор, пока все части не соединятся в одно целое. В нужных сочетаниях и пропорциях пагубные свойства искажающих камней можно контролировать. Сводить на нет. Поворачивать в обратном направлении. По крайней мере, так считал Вейхс. Древние алхимики и колдуны экспериментировали с неким «чудокамнем», как они его называли, и оставили многочисленные записи о его целебных свойствах. Но они свято берегли свои тайны и никак не желали делиться жизненно важными знаниями о том, каким образом удалось преодолеть губительное воздействие этих камней.
Почувствовав спиной чей-то взгляд, Вейхс обернулся. Покрытое коростой существо забилось в темный угол камеры, бесформенный отросток — видимо, когда-то это была рука — прикрыл то, что с трудом можно было бы назвать лицом. Доктор мрачно покачал головой. Комбинация, которую он испытывал на этой женщине, не сработала, пагубное действие искажающего камня побороть не удалось, и с каждым новым днем жертва все сильнее чахла, как червяк под жарким летним солнцем. Но даже ее гибель может помочь доктору научиться чему-нибудь новому. Новые знания можно получить где угодно, если знать, куда и как смотреть.
Теория доктора Вейхса имела под собой основания, и никакая земная сила не смогла бы убедить его в обратном. Если аравийские факиры умудрялись выработать иммунитет к яду гадюки, регулярно принимая определенную дозу этого самого яда, то почему не подарить человеку иммунитет к яду куда более страшному, используя тот же метод? Сила, которую люди звали Хаосом, — не какие-то злобные демонические сущности, как продолжали утверждать всякие суеверные идиоты, но сила природная, и человечество просто еще не адаптировалось к ней толком. Разве горы можно назвать злом, если их снега вызывают обморожения? А пустыни, чье солнце обжигает кожу? Людям просто приходится адаптироваться, прятать ноги в меховые сапоги или облачать тела в шелковые одеяния. Со временем они научатся адаптироваться и к искажающей силе Хаоса, защищать свои тела от его воздействия так же, как от мороза и солнца.
Вейхс подошел к металлическому столу, где лежал, привязанный ремнями, новый объект его исследований. Усталое лицо старика неодобрительно скривилось. Он ожидал, что этот лукавый болтун окажется более крепким, но доходяга не сумел даже толком пережить похищение скавенами. А после небольшой порции мази с искажающей пылью пекарь окончательно растерял остатки ума. Вейхс посмотрел в остекленевшие глаза, послушал детский лепет, не умолкавший ни на минуту, и, грязно выругавшись, отвернулся.
Какой смысл искать столь желанный способ сделать людей невосприимчивыми к мутациям, если лечение будет превращать их в пускающих слюни недоумков?
Вейхс щелкнул пальцами. Лобо, отдыхающий в небольшом плетеном кресле, подскочил и поспешил на хозяйский зов — и тут же развернулся в другую сторону, когда доктор указал пальцем на шкаф, где хранилось оборудование. Лобо поспешно вытащил хрустальный кувшин и стакан.
Вейхс молча забрал их у полурослика и наполнил стакан эстальским бренди, вытащенным из погребов остландского баронета. Это была одна из редких слабостей, которые позволял себе доктор, — крепкий напиток прояснял его мысли, притуплял тревоги и сомнения. Вейхс даже машинально задумался, а не переехать ли однажды в засушливую горную Эсталию, тем самым обеспечив себя выпивкой до конца жизни.
Из задумчивости его выдернул неприятный запах. Чумной доктор поднял глаза, с тревогой отметив, как задрожали и съежились его помощники-скавены. Они присели за своей аппаратурой, спрятав морды за стеклянными трубками и свинцовыми колбами. От крысолюдов исходила вонь — инстинктивный побочный продукт страха, охватившего их коварные сердца. Вейхс подозревал, что причин, способны заставить скавенов выпустить струю едкого мускуса, существует великое множество — их племя вообще отличалось трусостью, — но в его мастерской такая причина могла быть только одна.
Сквозь лабиринт клеток, столов и алхимических аппаратов пробиралась троица скавенов. У двоих из них — самых больших из всех виденных доктором крысолюдов — под гладким черным мехом перекатывались мускулы, тела защищала примитивная металлическая броня, побитая ржавчиной, а за спиной развевались черные плащи из грубой ткани. На бедре у каждого из скавенов болтался зазубренный меч на веревке. Лезвия обоих клинков покрывал нешуточный слой грязи, и Вейхсу подумалось, что любой, кого поразит этот клинок, быстрее умрет от инфекции, чем от полученных ран.
Двое черношкурых убийц сопровождали третьего — тот ковылял, опираясь на кривой посох, увенчанный уродливым треугольным символом жуткого бога крысолюдов. Этот скавен, сгорбленный под тяжестью лет, был облачен в черную мантию, а шею окутывал яркий воротник из разноцветных обрывков меха. Жуткую историю происхождения этого воротника Вейхс знал — каждый лоскут был выдран из горла врагов и соперников. Собственный мех крысолюда, серый в темную крапинку, на лапах переходил в полностью черный, будто скавен носил меховые перчатки.
