Кажется, дож решил оказывать ей протекцию.

Очень, очень высокомерная персона. Дожи вообще почти все такие, но почему-то провинциальные задирают нос особенно. Облаченный в золоченый кузырь с парой великолепных глафшроков, граф э’Тароль осматривал пинакотеку, словно падишах — свое королевство. Все эти ценители искусства и просто глазеющие зеваки виделись ему верными подданными.

Приветствовал дож только равных себе. Аристократов. Дворян. И не нищих дворяшек вроде Реньяро и Мальдисса, а родовитых, титулованных, с землями и домами.

Богатство само по себе он, впрочем, презирал. Когда к нему сунулся было Шуруле Марак, безродный, но фантастически богатый банкир, дож посмотрел на протянутую для рукопожатия ладонь, как на пустое место, а потом… вложил в нее дукатон. То ли вроде как чаевые сунул, то ли иронично намекнул, что это все, чем славен сударь Марак.

Сам дож красотой не блистал и без своего роскошного одеяния сразу потерялся бы в толпе. Зато уж его жена и дочь!.. Супруга была уже в возрасте, но все еще привлекала взгляды, казалась сошедшей на грешную землю богиней… пусть не Лилейной, а скорее Грандидой, но стиль, но порода!.. какая великолепная тиара!..

А уж наследница, высокая, стройная и светловолосая, заставила Мальдисса издать восхищенный стон. На плечи ниспадали длинные блестящие локоны, глаза были цвета ясного неба, пухлые губы алы как коралл, кожа идеально бела, щеки розовели нежными бутонами, а ноги отличались восхитительной длиной и походили на пару кегель.

— Реньяро, я влюблен… — шепнул Мальдисс, не отрывая от девушки взгляда.

— Тс-с-с!.. — шикнул Реньяро, потому что дож, откашлявшись, взялся за покрывало, прячущее главную жемчужину вывески.

— Мессиры и медам! — произнес граф э’Тароль глуховатым голосом человека, не привыкшего выступать на публике. — Я… недавно… в вашем городе. Я… мало кого из вас знаю. Позвольте… мне… преподнести… вам… небольшой подарок. Эта картина называется «Размышление», и написана маэстро Эльхере э’Обосса, крупнейшим современным художником Торо, Города Искусств. Это… дар… чудо… но… признаться, я и сам ее еще не видел, желаю насладиться со всеми вами… да… так вот… Картина!..

Он резко дернул, и взорам общества предстало огромное полотно в золоченой раме, изображающее… Реньяро изо всех сил старался понять, что же оно изображает. Он не считал себя специалистом в искусстве, но на его неискушенный взгляд это выглядело как… да просто грязь, размазанная по холсту.

— Кхамм, — издал странный звук дож. — Это… значит… картина «Размышление».

Зала наполнилась недоуменным перешептыванием. В Нураоне уже слышали, что художники Торо в последнее время рисуют в какой-то новой, удивительной, особо глубокой манере, а те нураонцы, что бывали в их галереях, возвращались восхищенные, закатывали глаза и говорили, что это не описать, не передать словами…

Стадия недоумения длилась с минуту. Потом публика начала искать, что же в этой картине все-таки восхитительно, начала смотреть то под одним углом, то под другим. Ветре э’Шапоне, знаменитый художественный критик, даже встал позади и задумчиво произнес:

— Хо-о-о… А ведь если смотреть с оборота и немного прищуриться, замысел маэстро раскрывается совершенно иначе… Какой… дерзкий вызов закостенелой фигуративности…

Эти слова проломили лед. Ценители закивали, забормотали, полностью соглашаясь с мессиром э’Шапоне. Даже Мальдисс почесал в затылке и пробормотал что-то насчет того, что тут, наверное, нужно просто привыкнуть… присмотреться… Реньяро аж фыркнул, это услышав.

— Ладно, — сказал наконец дож. — Приглашаю… к столу.

Что ж, по крайней мере фуршет оказался именно таким, как от него ожидалось. Два десятка маленьких столиков мгновенно оказались обступлены со всех сторон, и слуги едва успевали менять закуски. А Реньяро… Реньяро нырнул в этот человеческий водоворот.

Сегодня он выдавал себя за торговца недвижимостью. И он действительно этим занимался по доверенности от одного домовладельца. Тот не прогадал, наняв Реньяро э’Брока, продать он мог что угодно и кому угодно. Но сейчас это служило ему только прикрытием.

— … Да-да, есть замечательная квартирка в Воспитательной секции, — радушно улыбался он дородной матроне. — То самое, что вы ищете. У моего клиента на Черной речке восемь домов, по обе стороны. По нечетной стороне, правда, все квартиры проданы, зато на четной осталось полным-полно, выбирайте любую.

— А почему же это на нечетной все проданы? — забеспокоилась матрона.

— Ну, понимаете… я вам по секрету?.. да, нечетную сторону делали… для своих. Там и материалы получше, и берег почище… но там все равно больше ничего не осталось.

— Но… ни одной?.. — еще сильнее заволновалась матрона, которой теперь хотелось именно квартиру на нечетной стороне Черной речки, хотя еще пару минут назад она вообще ничего покупать не собиралась.

— Ни одно… гм… ну, одна есть, — нехотя признался Реньяро. — На нее уже есть покупатель, но он не вносил задатка… только дворянское слово… и что-то вот задерживается.

— Так он и не купит, наверное! — закудахтала матрона. — Вы можете что-нибудь сделать⁈

— Это будет неправильно с моей стороны… он дворянин…

— Я тоже дворянка! И мой муж… дорогуша, кренделек, подойди сюда!..

Очень скоро Реньяро почти силком всунули в руки задаток — только чтобы вожделенная квартирка не уплыла. Он заверил, что похлопочет, выписал добрым людям бумагу и предложил встретиться завтра в конторе мессира э’Рика.

Мог бы и просто прибрать задаток к рукам и исчезнуть, но Реньяро такого не любил. Это мало отличается от кражи. Человек должен что-то получить за свои деньги — товар, услугу, интересный рассказ, игру. Не дать совсем ничего — это некрасиво.

Да и портить отношения с э’Рикой — себе дороже. У него есть знакомцы в Обычной Семье.

К тому же прямо сейчас Реньяро продавал кое-что подороже. Кое-что такое, за что можно получить больше сорока дукатонов, которые ему всучили как задаток за квартиру у Черной речки.

— … Да, я тоже слышал. Эльфову башню будут сносить. Да-да.

— … А вы слышали? Эльфову башню правда будут сносить? Да неужели?

— … Не знаю, как вы, а я не верю. Эльфову башню — и снесут!.. Пф!.. Чего не наболтают досужие языки!..

Все это говорил Реньяро. То тут, то там, то одному, то другому. Между делом снова и снова сводил любой разговор к одной теме, аккуратно запускал в высший свет Таймуранга нехитрый слух, сплетню. Реньяро несколько раз помахал своей доверенностью от э’Рики, намекал на близость к некой особе, которая от самого дожа получила контракт на снесение и строительство, и тут же сам громко это отрицал и возмущался нелепыми россказнями.

Конкретика не имела значение. Главное — заронить в головы мысль. Чтобы заговорили. Чтобы обсуждали. Слова, повторенные сотню раз и сотню раз перешедшие из уст в уста, становятся всем известным фактом, даже если изначально были чистейшим враньем.

Так пролетело часа два. А потом дож снова вышел на свободное место, с неприязнью поглядел на картину «Размышление» и попросил еще минуточку внимания благородного общества — только теперь не для себя, а для маэстро Луке э’Барра, лучшего — все признают! — художника Таймуранга.

То был гордого вида мужчина с прямой осанкой, красивым профилем и легкой проседью в волосах. В Таймуранге его знали как человека редких достоинств и талантов, благородного и умного, искуснейшего мастера кисти и… приверженца эльфийской любви.

Никто не осуждал, что вы. Художник же, богема. Это даже придавало изюминку его творениям.

— Медам и мессиры, — звучным голосом произнес художник. — Сегодня я представляю на ваш суд свою новую картину «Рука Просперины», а кроме того, я хочу сделать заявление… нет, признание. Важное признание, медам и мессиры. Много лет я не обращал внимания на то, что обо мне болтают. Но кажется, уже весь город твердо убежден, что у меня нет семьи потому что я… гхм… давайте уж своими словами. Глиномес.