Благородное общество вежливо смотрело на Луке э’Барра.

— Это не так! — воскликнул он. — Мэрше, подойди!..

К нему робко подступила нарядно одетая женщина средних лет — не слишком красивая, зато с хорошей фигурой.

— У меня действительно нет семьи, — отчеканил художник, приобняв ее. — Я, увы, бесплоден, и не могу привести в сей мир детей. И я не ходил в храм, дабы возвестить о своей любви перед богами, ибо не считаю, что в том есть нужда. Но эта женщина — не только моя экономка, но и моя конкубина. Фактическая супруга. Я не глиномес!

Последнюю фразу он выкрикнул с надрывом, с вызовом, а Реньяро подумал, что теперь сплетен о нем будет вдвое больше, и весь Таймуранг окончательно уверится, что маэстро э’Барра — мужелюб.

Ну а как иначе? Раз ты что-то отрицаешь, значит, это правда. Иначе не бывает.

Хотя все может быть, особенно если…

…И тут в зале погас свет. Все светильники потухли разом, погрузив пинакотеку во мглу. Раздались испуганные вопли, зашуршали платья, кто-то наткнулся в темноте на стол и уронил посуду, одна из дам истошно завизжала… но свет тут же зажегся снова. Темно было секунд десять, может быть…

…Но картина «Размышление» бесследно сгинула.

«Руку Просперины» никто не тронул. А вот полотно маэстро э’Обосса кто-то ухитрился украсть — и дож взревел раненым кашалотом. Он бешено оглядывал гостей, но ясно было, что за пазуху такой холст не спрятать, вырезать из рамы не успеть… да и тогда рама была бы где-то тут.

— Перекройте выходы! — рявкнул дож. — Позовите стражу!

Реньяро встреча со стражей не улыбалась. Он переглянулся с Мальдиссом, и они отступили в разные стороны. Мальдисс смешался с толпой, а Реньяро быстро свернул за угол и бесшумно побежал по узкой галерее, в конце которой — он точно это знал — есть черный ход.

Ну как черный ход… Окошко на втором этаже, рама которого сидит неплотно. Если вынуть один гвоздь и вот эдак повернуть, стройный мужчина может протиснуться… или стройная женщина.

— Чьи дела, искусница Райола? — насмешливо спросил Реньяро, достигнув окошка.

— Ничьи дела, искусник Реньяро, — спокойно ответила миниатюрная черноволосая девушка в бархатной полумаске.

Она почти закончила орудовать крохотным ножичком. Рама почти отделилась от холста. Реньяро тем временем вынул заветный гвоздь, открыл окошко и любезно предложил Райоле идти первой.

Они давно знали друг друга, Реньяро э’Брока и Райола э’Читела. Вместе никогда не работали, но отдавали друг другу должное. Лучший мошенник и лучшая воровка, причем оба — свободные ремесленники, не принадлежащие ни к Обычной Семье, ни к воровским гильдиям.

— Не знал, что ты теперь занимаешься картинами, — сказал Реньяро, приземляясь рядом с Райолой, держащей под мышкой туго скрученный холст.

— Я и не занимаюсь… картинами, — фыркнула Райола, рысцой устремляясь по ночному проулку. — Это картина, по-твоему?

— Я поэтому и удивился, — кивнул Реньяро. — Там же рядом была «Рука Просперины».

— Ну уж нет, ты слишком плохо обо мне думаешь.

— Да, видимо. А что, неужели кто-то возжелал иметь это… «Размышление» в собственности? Сколько тебе за него посулили?

— Нисколько, — мелодичным голосом сказала Райола. — Это акт благотворительности, искусник Реньяро. Я не буду продавать «Размышление»… я его просто сожгу.

— Что?.. Зачем?..

— Я эстет. Я люблю искусство. И я не могу смотреть на то, как эту мазню держат в картинных галереях рядом с великими полотнами.

Реньяро хохотнул. Да, у Райолы тоже есть свои принципы и свой, можно сказать, кодекс. Что попало и у кого попало она не крадет. Для нее каждое дело — это вызов, хитрая задача, и чем сложнее, тем лучше.

— Знаешь, а ведь за нее можно получить немалый куш, — заметил все-таки Реньяро, кивая на холст у нее под мышкой.

— Разве дело в деньгах, искусник Реньяро?

— Ты права. Удачи.

И однако… у Райолы свои дела, а у Реньяро свои. И принципы у него свои. Она считает своим долгом избавлять мир от мазни, а Реньяро… Реньяро не видел ничего дурного в том, чтобы ощипать надутых глупых гусей, которые согласны вешать такое у себя дома.

И час, конечно, поздний, но Арексадо — ночной мотылек. Он ложится под утро, а поднимается, когда другие обедают. Сейчас он наверняка работает или принимает кого-то из подруг — во втором случае Реньяро деликатно откланяется.

Арексадо Макари был художником. В Таймуранге их немало. Только не было у него славы и денег, так что ютился он в мансарде трехэтажного дома… хотя как ютился? Мансарда раскинулась сразу над четырьмя квартирами, так что места хватало и для Арексадо, и для его полотен.

Их много. Они прекрасны. И их не покупают. У Арексадо нет имени, он даже не дворянин, так что он, не уступая в мастерстве лучшим живописцам Нураона и Ирхекии, не знает порой, чем пообедать.

Раньше не знал. До знакомства с Реньяро. В золоте Арексадо и сейчас не купается, но по крайней мере о голоде позабыл.

И… у него была гостья. Очень красивая девушка, причем обнаженная. Только занимался Арексадо с ней не тем, чем обычно занимаются с красивыми обнаженными девушками, а рисовал ее портрет. Дама стояла, задрапировав самые интересные места простыней, приняв позу то ли отдающей приказ королевы, то ли посылающей в бой солдат воеводы.

При виде Реньяро она испуганно ойкнула, но тут же вернула на лицо надменное выражение. Арексадо и вовсе даже не посмотрел на друга, продолжая черкать графитным карандашом. Реньяро, знавший, насколько художник в такие моменты неразговорчив, молча уселся на продавленную софу.

— Долго еще? — не выдержала натурщица минут через десять.

— Искусство нельзя подгонять, — рассеянно ответил Арексадо. — Я закончил… голову. Выражение лица тебе очень удалось. Остальное… в следующий раз, ты устала. Ступай, любимая, только поцелуй меня на прощание.

Натурщица коснулась губами его губ и скрылась за ширмой, откуда вылетела простыня, а через минуту вышла и девушка — уже одетая, но по-прежнему красивая. Полюбовавшись немного эскизом, она убежала, а художник со вздохом бросил карандаш на стол, взял палитру с кистью и снял покрывало с другого мольберта.

— Я знаю, знаю, Реньяро, я тебе обещал, — сказал он, не поворачиваясь. — Я закончу. При тебе, сейчас.

— Да не торопись, не к спеху, — хмыкнул Реньяро, осматривая мансарду.

Вдоль стен стояли пыльные картины. Сплошь работы Арексадо — искусные и даже, возможно, гениальные, но не нужные никому на белом свете. Звонкие дукатоны художник получал с другого… с того самого, что сейчас малевал с таким отвращением.

«Пляшущий сатир». Работа Арриво э’Нуокте, старого мастера. Маэстро скончался сто лет назад, но скоро миру будет явлена новая его картина.

Арексадо ему в этом поможет.

Увы, в живописи Нураона все обстоит очень несправедливо. Картины великих мастеров, давно почивших в бозе, продаются за бешеные деньги, от чего самим мастерам ни жарко, ни холодно. Зато полотна живых художников в лучшем случае покупаются за медяки, а то и не покупаются вообще.

Реньяро не сомневался — когда его друг скончается, его картины будут стоить уйму дукатонов. Только сам художник об этом уже не узнает и радоваться его славе будут только торговцы картинами. Поэтому, чтобы не умереть с голоду и иметь деньги на краски и холсты, Арексадо помогает Реньяро в мошенничестве с живописью.

Работа над «Пляшущим сатиром» идет третью луну и близится к завершению. Картина идеально соответствует стилю э’Нуокте. Когда она будет закончена, Реньяро подделает его подпись и продаст по своим каналам очередной «неожиданно найденный шедевр». За хорошие деньги, которые они с Арексадо и разделят поровну.

Этот трюк они успешно прокручивали уже трижды.

— У меня к тебе дело, — сказал Реньяро. — Есть такой художник в Торо — э’Обосса. У него есть картина — «Размышление»…