Дело, конечно, было в том, что э’Сандерра считал, что «Размышление» сейчас висит у него дома, в сокрытой от глаз галерее, где… Реньяро не брался судить, что делают с такими картинами подобные ценители.

Видимо, просто любуются в тишине, наслаждаясь мыслью, что это сокровище принадлежит только им, что никто больше никогда его не увидит. Неважно, что оно выглядит как размазанная по холсту грязь — главное, что это знаменитая грязь, которую размазал знаменитый живописец.

И она здесь. В его собственности.

А что подделка — так о том владельцу неведомо.

Мальдисс остался снаружи — в этот раз уже он играл слугу, кучера и носильщика. Реньяро же почтительно поклонился обоим дожам и получил пару коротких кивков. Э’Сандерра скользнул по его лицу равнодушным взглядом, а вот э’Тароль посмотрел внимательней, но камердинера Мальдисса в маэстро э’Бароке не распознал, тем более, что и голос у Реньяро изменился до неузнаваемости.

— Польщен, — говорил он с тягучим прононсом, жеманно и манерно. — Честь. Благо дарю присутствующим. Это мои картины. Судите сами, хороши ли они. Человек с хорошим вкусом поймет. Плохого вкуса здесь, чувство имею, ни у кого не водится. Умолкаю.

Картины были… в духе «Размышления». Немного в ином стиле, Арексадо дал волю воображению — но постарался остаться в рамках. Все должно было казаться… искренним, что ли.

Кажется, оно казалось. Реньяро бросил этот камень в пруд больше на пробу, ему хотелось глянуть, что из этого выйдет — но выходило как будто многое. Ценители высокого искусства ходили по залу, рассматривали запачканные холсты, дивились и причмокивали. Кто-то уже развязывал кошелек, хотя Реньяро и предупреждал, что в первый день продаж еще нет, дабы все смогли насладиться каждым из его полотен.

— Простите, как это называется? — спросила его высокая худая барышня.

— «Красный Треугольник», — ответил Реньяро. — Углы символизируют три святых добродетели, а пустота внутри — человека.

— А-а-а!.. — простонала барышня. — Как тонко, как выразительно!.. А это что?..

— Сия картина зовется «Глупость» и выглядит ровно так, как выглядел бы глядящий на нее человек, не будь в нем ничего, кроме глупости.

Барышня долго еще взирала на холст с несколькими небрежными линиями и, кажется, что-то в нем находила. А Реньяро стоял рядом и с интересом взирал на саму барышню, которая была недурна собой, хотя и слишком худощава. Ей явно нравится живопись и, возможно, живописцы…

Этот жанр, который в Торо носил гордое название универсализма, с легкой руки Реньяро быстро завоевал и Таймуранг. Уже через несколько дней все только и говорили, что о выставке маэстро э’Барока. Любители искусства для избранных валили на нее валом, а сами картины разлетались, как воробьи, хотя ценники Реньяро написал высокие. Сам маэстро тоже стремительно стал модным, его звали на рауты и приглашали на него гостей.

— Спасибо, боги, что создали дураков… — мурлыкал себе под нос Реньяро пол-луны спустя. — Без них бы мудрость не имела берегов… Кому бы светоч истины сиял, когда бы всякий сам его держал…

Он пересчитывал оставшиеся полотна. Какая же золотая жила перед ним открылась. Дукатоны текли в кошель рекой, таймуранские дворяне и мещане дрались за право купить мазню, ради которой Реньяро давно уже не утруждал Арексадо — сам возил по холсту кистью, а то и просто испачканной в краске тряпкой.

Чем хуже получалось — тем больше и охотней платили.

При этом выставка не переставала работать ни на день. Реньяро просто оперативно заменял проданные картины. Он продал уже десятка четыре, за каждую получив минимум по сотне дукатонов… да, не так много, как за «Размышление», но здесь Реньяро сам виноват, написав слишком много полотен. «Размышление»-то существовало в единственном экземпляре, а это всегда повышает цену.

Но ничего, он взял количеством. Пять тысяч дукатонов за одну луну! Вкупе с тем, что он заработал на «Размышлении» и Эльфовой башне… неплохо. Хватит, чтобы сделать Мальдисса самым завидным женихом Нураона, еще и на дорогу останется.

Только надо будет обратить монеты в расписки менял, таскать при себе столько золота небезопасно и тяжело. Дукатон — маленькая монета, но тысяча — это уже солидный груз, а десять тысяч Реньяро в одиночку и не поднимет.

Да, именно десять тысяч накопилось в его домашних тайниках. Как же выгодно оказалось быть живописцем! И для этого даже не нужно уметь рисовать!

— Маэстро э’Барок? — раздался сзади голос.

— Кто спрашивает? — повернулся Реньяро. — Час поздний, приходите за искусством завтра.

— А мы сами — искусство.

То был холеный дворянин плотного телосложения, с крохотной бородкой, но без усов, с взбитыми кверху волосами. Его сопровождали еще трое — один был худ, высок и бледен, другой смахивал на полутролля, а третья была дамой, но с первого взгляда можно было и ошибиться, настолько мужеподобным она обладала лицом.

— Мы из Торо, маэстро, — сказал холеный. — Представляем союз художников. Я — ваш лучший друг.

— Мой лучший друг, — повторил Реньяро с самую чуточку вопросительной интонацией.

— Да, если верить тому, что о нас говорят. Я Эльхере э’Обосса, автор «Размышления» и других вещей.

— Хе, — осклабился Реньяро. — Счастлив знакомству, маэстро. Должен сказать, я понятия не имею, кто пустил слух о том, что мы с вами дружны. Я родом из Торо, но…

— Да-да, я понял, — отмахнулся Эльхере. — Это все неважно, маэстро. Вот это ваши картины?.. Недурно. Много зашибли?

— Ну как сказать…

— И будет с вас.

— Будет?..

— Уважаемый, вы зарвались, — хрипло сказал высокий и бледный. — Мы многие годы приучали барашков к тому, что истинное искусство должно быть похоже на фекалии, размазанные по холсту. Это было нелегко, но зато теперь мы можем спокойно стричь с дурачья шерсть, не тратя на рисование ни малейших усилий.

— Ха, мои полотна рисует мой трехлетний сын! — оскалился полутролль.

— А у меня вообще собака, — хмыкнула мужеподобная дама.

— Вот-вот, — кивнул высокий и бледный. — Мы подготовили умы, вспахали и засеяли поле, а вы явились к сбору урожая, который вам не принадлежит. В этом бизнесе есть свои законы, и один из них — не перебарщивать. Вы выпустили слишком много кретинских картин одновременно — наши барашки могут и догадаться, что мы их просто дурачим. Очень вас просим — удовлетворитесь теми деньгами, что выручили за свои работы, и уходите в творческий отпуск… бессрочный. Иначе с вами может случиться то же, что с одним несговорчивым художником…

— Он все бормотал что-то насчет подлинного искусства… — процедил полутролль.

Реньяро выдавил слабую улыбку. Он ждал чего-то подобного, но полагал, что у него больше времени. В конце концов, это Таймуранг, а не Торо, здесь нет союза художников и правила несколько иные.

— Я понимаю, — сказал он. — Конечно. Завтра выставка будет закрыта.

— Мы рады, что нашли с вами общий язык, — сказал высокий и бледный.

— Художник с художником всегда поладит, а? — хмыкнул Эльхере. — Все мы служим Канторилле, в конце концов. Кстати, ваш «Красный Треугольник» очень хорош, мои комплименты, коллега. По-своему это даже гениально… и сейчас без шуток.

Так и закончилась карьера Реньяро э’Брока в качестве художника. Арексадо, услышав о гостях из Торо, поежился и сказал, что слышал о том, что в Городе Искусств сейчас заправляют те, кого Канторилла изблевала из уст своих — и не только в живописи, но и в музыке, скульптуре, поэзии…

— Ты, впрочем, ничем их не лучше, Лис, — укоризненно сказал Арексадо. — Мне стыдно, что я тебе помогаю.

— Так я ж тебе нож к спине не приставляю, — хмыкнул Реньяро. — Впрочем, больше и не побеспокою с этим. Я что пришел-то — тебе деньги нужны? Я, наверное, скоро уеду. Закончу начатые дела и…