И они часто прибегают к контрабанде. Джебары — не люди, совсем не люди, и многие людские законы и обычаи им кажутся странными. Те же таможенные пошлины они считают узаконенным грабежом и любыми путями их избегают.

Ночь выдалась темной, безлунной и очень холодной. Шнява под названием «Красотка» час назад пришвартовалась у укромного причала, и ее спешили разгрузить, пока не пронюхали таможенники. Плавали на ней только люди, но все товары принадлежали джебарам — один отправлял их из Кундали, другой принимал в Таймуранге. С двуногими наймитами расплачивались изумрудами, которые каждый джебар таскает в собственной грудине.

— … Весь товар? — ужасно скрипучим и неестественным, но очень четким голосом спросил джебар. — Весь мой шелк? Каждый тряпка?..

— Да, прямо сейчас, — ответил Реньяро. — Все, что осталось на борту. Даже не нужно разгружаться. Я покупаю сразу все — и шелк, и корабль.

— И корабль?.. — хрипло спросил подошедший Дуккерце, вожак контрабандистов. — А я его продаю?..

— Нет-нет, вы меня не поняли, — улыбнулся Реньяро. — Я не хочу его купить, капитан. Просто арендовать на денек. Вместе с вами и командой. Исключительно для того, чтобы отвезти мою покупку — шелка! — туда, куда укажу.

— А-а-а… — протянул Дуккерце. — Это можно. Только… мы уж почти все разгрузили. Обратно в трюм таскать?..

— Снова меня не поняли, — покачал головой Реньяро. — Мне не нужно вообще всё. Только то, что осталось на борту. Этого мне будет в самый раз.

— Ну как скажешь, — пожал плечами Дуккерце. — Сотня монет — и мы с парнями катаем тебя целый день.

— Я дам триста, но только если не будешь задавать вопросов.

Дуккерце осклабился, решив, что история с душком, но по рукам с Реньяро ударил. Предупредил только, что если тот чего удумает — нож под ребро ему сунуть успеют.

Но Реньяро ничего такого не замышлял. Он выкупил у джебара неразгруженную часть шелков, заплатив огромные деньги. Увесистый мешочек сменил владельца, и оба остались очень довольны сделкой.

— Ну что, куда тебе это доставить? — спросил Дуккерце, когда гигантский палочник скрылся в ночи.

— Терпение, мой друг, — хлопнул его по плечу Реньяро. — Сначала мы погрузим тебе в трюм еще кое-что. И помни: никаких вопросов.

Был ранний вечер, когда шнява «Красотка» вошла в гавань Таймуранга. На сей раз — совершенно открыто, гордо расправив паруса. Дуккерце и его люди смотрели на Реньяро косо, но слово держали, вопросов не задавали. Владелец товара — он, «Красотку» он взял в аренду, а судовая купчая у Дуккерце в порядке.

Поднявшийся на борт таможенный инспектор спустился в трюм, осмотрел тюки с шелком, распечатал несколько из них, потрогал шелк, изучил бумаги, а потом устало спросил Реньяро, во сколько он оценивает стоимость своего груза.

— Двенадцать тысяч дукатонов, сударь, — льстиво улыбнулся Реньяро.

— Двенадцать тысяч, — повторил инспектор, окидывая взором груды тюков. — Вы уверены в своей оценке, ваше степенство? Мне кажется, тут побольше.

— Не-не-нет, — заикаясь сказал Реньяро. — Думаю, тут даже меньше, я… мне так кажется.

— Уверены, ваше степенство?..

— Да… да-да-да-да. То есть с меня… это… две тысячи четыреста… округлим уж, сударь, — улыбнулся Реньяро, нервно облизывая губы.

— Округлим, — повторил инспектор неопределенным тоном.

Реньяро часто закивал, с надеждой глядя на Руху э’Мари, самого безжалостного и неподкупного таможенника Таймуранга.

По городским законам, при ввозе в порт иноземных товаров с каждого дукатона четыре арфы идут в казну. То есть ввозная таможенная пошлина — это 18,18%.

И когда речь идет о чем-то вроде целой горы дорогих шелков — это баснословная сумма. Сумма, ради которой джебары идут на риск, платят контрабандистам, протаскивают свои шелка темными ночами… лишь бы не отдавать в казну эти блеваные восемнадцать процентов.

Кто их осудит? Уж точно не Реньяро. При прежнем доже ввозная пошлина составляла всего десять процентов, и контрабанды было гораздо меньше. Купцы кряхтели, ворчали, плутовали, но с десятиной все же расставались.

А восемнадцать процентов, конечно, больше десяти, зато платят их с гораздо меньшей охотой.

Контрабанда просто дешевле. Даже если придется подкупать чиновников, лоцмана и портовую стражу — это все равно обойдется в разы дешевле, когда на борту у тебя шелков на тридцать-сорок тысяч.

Инспектор тем временем закончил свой мысленный подсчет и молвил:

— Двенадцать тысяч так двенадцать тысяч. Вы получите деньги в управлении. Эй, там, разгружайте! Прямо на склад дожа!

— Что?.. — заморгал Реньяро. — Что, что, что⁈ Что вы… простите, что?..

— Вы давно не были в нашем славном городе, ваше степенство? — с искренним удовольствием спросил инспектор.

— Давно, а… а что?..

— Видите ли, у нас, в славном Таймуранге, принято доверять людям, — с еще большим удовольствием сказал инспектор. — Это в других местах вас бы замучали проверками, стали вскрывать тюки, сверять стоимость, изучать таблицы цен… ох и долго бы вы тут просидели. А уж сколько времени бы мы все потратили впустую, верно?..

— Верно, но…

— И поэтому наш славный дож, да прольет на него дождь Космодан, постановил верить иноземным купцам. Вы говорите, что ваш товар стоит всего двенадцать тысяч? А мы вам верим. Целиком и полностью. Так верим, что прямо сейчас вам эти двенадцать тысяч и отсчитаем. Дож только что купил ваш товар за вами же назначенную цену. Это же честная цена, верно? Вы же не стали бы обманывать его светлость? Вы же сами сказали, что тут даже меньше, так что… вы даже в выигрыше!

Реньяро заметался. Реньяро запаниковал. Реньяро бросался то к инспектору, то к Дуккерце, то к борту шнявы. Реньяро заламывал руки и плакал, глядя, как его шелка тащат на берег. Но в конце концов он уныло побрел в таможенное управление, где ему и отсчитали двенадцать тысяч золотых дукатонов. Передали ровно двенадцать тяжеленьких зашитых мешочков с печатями дожа.

Тут же усевшись к очень удачно подъехавшему извозчику, Реньяро незаметно исчез.

Дуккерце, которому было заплачено вперед, смотрел на происходящее странным взглядом. А едва разгрузка закончилась — поспешил отдать швартовы и скрыться за горизонтом.

Что же до Руху э’Мари, то он уже потирал руки, предвкушая целую гору призовых. Слепому было видно, что груз «Красотки» стоит не меньше тридцати тысяч… тридцать тысяч звонких дукатонов! Купчишке были уплачены запрошенные им двенадцать — а разница отойдет в казну дожа, а десять процентов от этой разницы — ему, бдительному Руху э’Мари.

И этот купчишка пытался сунуть ему взятку. Заплатить вместо восемнадцати процентов пошлины двадцать, но от круто сниженной цены, из которых два процента с явным намеком — ему, Руху э’Мари.

Нет, это тоже большие деньги. Очень большие. Двести дукатонов, чтобы сберечь три тысячи. Выиграли бы оба — и купчишка, и инспектор.

Только вот тысяча восемьсот — это гораздо больше, чем двести. На службе у пресветлого дожа выгодно быть честным.

Еще и сударем называл, пес. Не видел на Руху дворянского пояса? Будет ему урок…

— Мессир э’Мари!.. — раздался истошный крик. — Мессир э’Мари, шелка!.. шелка!..

— Что там с ними? — встревожился таможенный инспектор, отвлекаясь от приятных мыслей.

Когда он увидел, что с шелками, у него задрожали руки. Один из тюков распаковали, чтобы подсчитать точный объем шелка… и обомлели. Стали распаковывать другие — и оказалось, что они такие все.

В каждом тюке драгоценный кундалийский шелк лежал только сверху. В каждую штуку шелка была бережно завернута… дерюга. Самая дрянная, самая дешевая ткань, грубая и некрашеная, что идет по медному зольдо за яйцо… да еще и подгнившая, траченная молью.