Пришло время платить по счетам.

В городской страже две допросных комнаты. Первая — для обычных, незначительных преступников, с которыми все ясно и к которым особо и нет вопросов. Мелких воришек, уличных удальцов, контрабандистов с «Красотки», попавшихся на горячем Обычных Людей… всей этой соли Таймуранга, людей, которые придают ему такой шарм и колорит.

Там преступника просто допрашивают. Велят выкладывать все, что знает и в чем согрешил. Угощают зуботычинами. Потом отправляют на суд или сразу в Клюд-Клюд, если дело не из тех, ради которых стоит отвлекать судью.

Но Реньяро привели во вторую допросную. Зловещее место с кучей приспособлений, которые простой обыватель и назвать-то не сможет. Дыбу-то, конечно, узнает каждый, тиски тоже. А вот астучианские колготки, стул ведьмы, колесоид, «черную Лилейну»… ох, как же неприятно на них даже смотреть.

Кроме префекта стражи, который, всем известно, у дожа вместо цепного пса, в допросной были только сестрички э’Браунте. Зловещие создания, которых опасается сам дон Ровегар и которые повинуются одному дожу, но и ему — с ненавистью, против воли.

Одни говорят, что сестрички сбежали из Теймурока, что они родные дочери короля-лича Яркена, но отца ненавидят лютой ненавистью, и к дожу э’Сандерра пришли, чтобы помог его свергнуть. Да только дож их обманул, надел ошейники, заставил служить.

Другие говорят, что они продали за красоту душу демонам, и демоны им ее дали, но — по обычаю демонов — сказали, что в уплату им придется сорок лет служить гнуснейшему из таймуранцев. А кто это, если не дож э’Сандерра?

Третьи говорят, что их создал старый городской волшебник, Жаннаро э’Стакро. Что дож заплатил за этих сестричек золотом по весу, но потом пожалел о такой своей щедрости и приказал сестричкам убить самого волшебника — и сейчас лежит бедняга на морском дне.

Но неважно, что из этого правда. Главное, что сестрички служат только дожу. Что они убивают и пытают по его приказу.

В городе ходят слухи, что дожу они служат и иным образом, но верящие этому явно никогда не видели их воочию. Вряд ли найдется мужчина, что по доброй воле захочет не то что лечь — коснуться этих упыриц.

Хотя руки у них теплые. Не как у мертвячек. Кожа нежная. Сестрички почти ласково коснулись Реньяро, положили ладони ему на грудь… а потом из-под мягкой кожи вылезли иглы. Сами словно живые пыточные орудия, они заставили плута кричать в голос одним прикосновением!

— Пока ты не потерял сознание от боли, скажу, чего я от тебя хочу, — очень злым голосом сказал дож. — Мой перстень. Эту записку ведь написал ты?.. Я знаю, что ты. Я хорошо заплатил мэтру Обринатти, он считал с бумаги твой гумор…

— Ауру, — насмешливо поправил Реньяро.

— Еще разок, — приказал дож, и сестрички усадили Реньяро на стул ведьмы.

К потолку поднялся душераздирающий вопль. Реньяро очень плохо переносил боль.

— Не поправляй меня больше, — приказал дож. — О чем то бишь я?.. Да, мой перстень. Ты был той ночью в палаццо, и ты украл мои часы… на них мне насрать, но перстень… просто верни, и я передам тебя судье, а он тебя повесит.

Реньяро хмыкнул. Ну да, как он и думал. Отпустить не обещают. Даже оставить жизнь не обещают. Всего лишь избавить от пыток.

Но и это уже немало, вообще-то.

Увы, увы. Весьма благородный нравом, Реньяро э’Брока никогда бы никого не сдал властям за деньги или иные блага. Сули дож ему хоть золотые горы, Райолу он бы не выдал.

Но переносить боль он не умел, да и не видел в этом никакого смысла. Рано или поздно из него все равно вырвут все имена и факты — вырвут с зубами, с ногтями. Слаб человек, слаб и хрупок. Так какой прок мучиться понапрасну, если можно сказать все сразу же и избавить от пытки хотя бы себя самого?

— Простите великодушно, ваша светлость, — оскалил зубы Реньяро. — И рад бы вернуть, только именно перстня я не брал. Часы взял, каюсь, в том грешен — и думаю, они сейчас в кармане у кого-то из людей дона Ровегара. А вот перстня не брал. Честно-честно!.. Я бы правда отдал, вы на редкость убедительно просите.

— Но ты знаешь, у кого он, — не спросил, а произнес дож. — Знаешь, знаешь. И скажешь. А если не скажешь, то скажешь, когда твои кишки намотают на вон ту трубу.

— Не надо беспокоить ваших красавиц, ваша светлость, — помотал головой Реньяро. — Скажу. Знаете такую Райолу э’Читела?

— Тварь, — мгновенно поверил дож. — Так это она. Тварь. Я знал. Думал… кто же, кто же?.. Она. Тварь. А ты откуда знаешь, что это она? Ты с ней в сговоре?

— Все проще, — улыбнулся Реньяро, щупая языком дыру на месте выбитого зуба. — Я вам сейчас расскажу, как было дело…

И он рассказал обо всем. Как пробрался в палаццо, как спрятался в гостевой спальне, как выждал, пока уснет дож — и прошелся до библиотеки, а по дороге встретил Райолу.

Разумеется, о свидании с догарессой Реньяро не обмолвился даже словом.

— … А наутро я вышел тем же способом, — закончил он. — Прошу, ваша светлость, смилуйтесь, это была просто шутка, проказа, я не взял ничего, кроме часов, да и те только на память, как сувенир.

— Хорошо, пусть так, — промедлив, сказал дож. — Все равно, твоих прочих плутней вполне достаточно, чтобы отправиться на виселицу. Передаю его вам, сударь.

Префект стражи подобострастно раскланялся. Дож поднялся и молча вышел, сопровождаемый сестричками э’Браунте, а префект коротко свистнул — и в допросную вошли стражники. Обычная городская стража, не гвардейцы.

— В камеру этого, — приказал префект. — До суда.

Суда пришлось подождать. Целых пять дней Реньяро просидел в тесном каменном мешке, питаясь сухим хлебом и похлебкой, которой побрезговали бы даже свиньи. Дни тянулись долго и скучно, в основном Реньяро лежал неподвижно, чувствуя ломоту во всем теле. Даже после многократных побоев все кости остались целы, но шкура, кажется, превратилась в сплошной синяк.

Но за пять дней боль поутихла. Один раз к Реньяро даже приходил лекарь и сделал целебные примочки, хотя это было дурным знаком. Значит, заочно его уже приговорили к виселице и хотят, чтобы в петле он болтался красиво.

Суд состоялся в день Деревянного Скарабея, сразу после Бибидиса. Реньяро гадал, кто из судей ему достанется — в Таймуранге их пятеро.

Если судить будет э’Скатаней по прозвищу «Дедушка», то еще есть шансы — он добрей самой Юмплы, наполовину впал в детство и на виселицу отправляет только тех, у кого руки по локоть в крови. Если достанется э’Доко по прозвищу «Чурбан», то тоже есть шанс выпутаться — он глупее барана, и его можно попробовать обхитрить.

Гораздо хуже, если достанется э’Морда по прозвищу «Бульдог» — он целиком в кармане у дожа и всегда судит так, как ему угодно. Или э’Зеор по прозвищу «Гохеррим» — этот злей демона, обожает отправлять на виселицу и зачастую казнит даже тех, кого остальные четверо бы оправдали.

Реньяро выпал средний вариант — не худший, но и не лучший. Сидя на скамье подсудимых, он внимательно смотрел, как в судейское кресло усаживается Драма э’Тучи, законник желчный и суровый, но справедливый. Его прозвали «Сухарем», потому что в голове у него нет ничего, кроме параграфов судебного кодекса. В юности он был гвардейцем, потом стал судьей — и он, пожалуй, самый честный судья в Таймуранге.

Реньяро сидел одиннадцатым. Сначала э’Тучи без долгих разбирательств отправил в Клюд-Клюд карманника и двух разбойников с большой дороги. Отправил на виселицу поджигателя и жену, отравившую мужа. Приговорил к исправительным работам трактирную посудомойку, укравшую у хозяина пятнадцать дукатонов… а следом отправил в Клюд-Клюд ее хозяина, потому что посудомойка украла деньги в отместку за то, что хозяин ее изнасиловал. Повесил хозяйку подпольного борделя, которая занималась торговлей детьми. Оправдал старуху, которую невестка ложно обвинила в черном колдовстве, чтобы избавиться от свекрови.