Судья э’Тучи судил быстро и равнодушно. Словно сальванский воздатель, он выслушивал суть дела, замирал на несколько секунд и либо сразу выносил приговор, либо сначала задавал еще несколько вопросов.

Дольше всего затянулось десятое дело. Судили иностранца, благородного Эрриха Скарабея, вечно юного и вечно прекрасного. Приведшие его стражники были вооружены серебряными кинжалами.

— Что-то я не понимаю, в чем меня обвиняют, — лениво сказал благородный Эррих, обмахиваясь веером. — Перед прибытием в Нураон я изучил ваши законы, и не нашел в них ничего о том, что быть вампиром запрещено. Нашел бы — не приехал бы.

— Таких законов у нас нет, — чуть подумав, согласился судья. — Но у нас запрещено нападать на людей с целью похищения их крови. Это попадает под законы о насилии.

— А я ни на кого не нападал, — улыбнулся Эррих. — Я действительно вампир и действительно питаюсь кровью, но я приобретаю ее законным путем, платя за услуги специальным девушкам. Все добровольно, никакого насилия.

— Девушкам?.. Не мужчинам?..

— Разумеется, ваша честь, только девушкам. Я питаюсь только женской кровью.

— Почему?

— Но я же не извращенец какой-нибудь.

Опросили названных Эррихом девиц. Все они оказались легкого поведения, и все охотно подтвердили — да, все было добровольно и по согласию, они жертвовали вампиру свою кровь, а он им щедро платил.

— Что ж, тогда закон о насилии неприменим, — нехотя согласился судья. — Но кроме него у нас существует закон о каннибализме. Законы Нураона запрещают каннибализм.

— Это не каннибализм, — лениво отмахнулся вампир. — Каннибализм — это поедание плоти. Кровь — не плоть. Особенно в небольших, не вредных для жизни количествах.

— И тем не менее это явно является каннибализмом.

— В детстве у меня была привычка грызть ногти. Я каннибал?

— Это разные вещи. Ногти со временем отрастают.

— Кровь тоже со временем восстанавливается.

— Но кровь находится внутри тела.

— В младенчестве я питался молоком своей матери. Оно находилось внутри ее тела.

— Но ваша мать кормила вас добровольно!

— Как и мои нынешние партнерши.

Судья надолго задумался. Ему не нравилось, что явный преступник выскальзывает из лап правосудия.

— Почему бы вам не питаться кровью животных? — раздраженно спросил он.

— Я же уже ответил — я не извращенец.

— Объяснитесь.

— То, что я делаю… то, что делает мой вид… это не только питание. Это еще и акт любви. Во время процесса как я, так и мои партнерши…

— Жертвы, вы хотите сказать.

— В моем случае — исключительно добровольные партнерши. Так вот, мы оба испытываем ощущения, сравнимые с постельными. Не совсем такие же, но не менее приятные, уверяю вас. Поэтому я не занимаюсь этим с мужчинами.

Судья судил и рядил еще долго, пытаясь притянуть вампира хоть за что-нибудь. Но у того на все находился ответ, а законы Нураона он знал как бы не лучше самого судьи.

— Чем вы зарабатываете на жизнь, мессир? — наконец буркнул э’Тучи.

— Я юрист, — ответил вампир. — Успешный адвокат.

— Оно и видно.

Судья задумался. С одной стороны, отпускать вампира — дело богопротивное. Он нежить, и его запросто можно вывести из правового поля. Никто слова не скажет, если справедливый судья э’Тучи просто отправит ходячий труп на костер.

С другой стороны — закон есть закон. И здесь он может послужить на пользу городу. Благородный Эррих Скарабей — не просто кровосос, он граф. Он очень богат. Его деньги вольются в экономику Таймуранга. Если он платит, и если все по согласию — пусть живет, ибо Таймуранг светское государство, и правит здесь не Ктава, а Закон.

— Ступайте, — сказал наконец э’Тучи. — Но бойтесь преступить законы, ибо к вашей породе снисхождения не будет. Одна жалоба, что вы кого-то укусили без письменного разрешения — и я обрушусь на вас, как дурное проклятье.

Реньяро проводил благородного Эрриха долгим пристальным взглядом. Интересно, куда он пойдет сейчас, под зимним, но солнцем? Скорее всего, дождется заката в приемной. И вряд ли ему будет скучно — с ним, вон, выходят все его девицы, причем щебечут-заливаются так, словно этот кровосос их общий любимка, милый дружок-женишок.

Хотя, может, он из тех, что солнца не боятся? Оно, вон, и в окна очень даже светит, а вампиру хоть бы хны.

— Реньяро э’Брока, также известный как Реньяро Лис, ты обвиняешься во многочисленных актах мошенничества, жульничества и плутовства! — провозгласил судья, как только двери закрылись. — Можешь ли ты сказать что-нибудь в свое оправдание?

— Кое-что могу, — сказал Реньяро, поднимаясь. — Не хотелось бы отнимать время у почтенной публики, но раз уж тут только что так долго слушали и даже в итоге отпустили подобру-поздорову вампира — уделите и мне немного внимания. Я не собираюсь отпираться, не собираюсь отрицать своих грехов — тем более, что мои обвинители сидят прямо здесь. Но я хочу спросить: а так ли уж велики ли мои грехи и так ли уж безгрешны мои обвинители?

— Что вы хотите этим сказать? — осведомился судья.

— Ну давайте посмотрим, в чем меня обвиняют. Вот, я вижу в зале суда барона Лицени э’Карапа… мир вам, барон! Вернулись в город на праздники и задержались ради моей скромной персоны? Рад вас видеть!

— Мир тебе, мерзавец, — холодно сказал племянник дожа э’Карапа. — Надеюсь, тебя повесят.

— Ай, как недобро, — улыбнулся Реньяро. — А ведь мы с вами так хорошо посидели и даже вместе заключили пари с одним благородным юношей… не расскажете суду, в чем оно заключалось?

Барон э’Карап стал краснее вареного рака и отвернулся. Стало ясно, что обвинений он не выдвинет.

— Давайте посмотрим на другие мои прегрешения, — сказал Реньяро. — Вот я вижу тут господ подрядчиков, которые хотели купить право на снос Эльфовой башни…

— Ублюдок! — крикнул один из них. — Где мои деньги⁈

— Где прошлогодний снег? — пожал плечами Реньяро. — Меня самого ограбили дочиста, увы, у меня нет ни зольдо. Но раз уж речь зашла о ваших деньгах — напомните суду, за что именно вы мне их отдали. Чего именно вы от меня хотели взамен.

Подрядчики как-то разом втянули головы в плечи, их взгляды забегали. Судья э’Тучи смотрел со все большим интересом, уголок его губ чуть заметно вздымался.

— Что мне вменяют еще? — насмешливо спросил Реньяро. — Я продавал необычные картины?.. Но разве я кого-то принуждал их покупать? Разве я обманывал людей, выдавая одно за другое? Что вы видели, то и покупали, и я должен напомнить, что в славном городе Торо десятки прославленных маэстро торгуют точно такой же живописью. Чем я хуже?

— А что насчет аферы на таможне? — осведомился судья, листая свои записи.

— А, она!.. — расплылся в улыбке Реньяро. — Давайте вспомним, как было дело. Я привез в город дерюгу, завернув ее в кундалийские шелка… мне так захотелось, медам и мессиры, это было мое личное дело, для чего я так поступил. Имею я право на небольшую прихоть? И когда таможенный инспектор спросил, во сколько я оцениваю свой груз, я назвал учетверенную стоимость! Я честен настолько, что сам от этого страдаю! Я бы выплатил всю пошлину до медяка, уважаемый суд! Но кто же виноват, что вместо этого мой груз просто решили выкупить за названную мной сумму? Я удивился, зачем городской казне эта дерюга, но кто я, чтобы возражать?

Судья крякнул. Среди зрителей все чаще слышались смешки. А Реньяро продолжал говорить, продолжал высматривать на скамьях своих жертв и так напоминать обстоятельства их встреч, что все — абсолютно все! — замолкали и притихали.

— Мэтр Обринатти, разве я обыграл вас нечестно? — насмешливо спросил он у волшебника с портальной станции. — Разве я плутовал, играя с вами в шахматы? Разве я силой принудил вас поставить на кон те орбы? В самом деле, мне оскорбительны ваши обвинения! Это как раз вы хотели отнять у меня честный выигрыш и кинуть меня в канал! Разве нет⁈ Что бы сказал о вашем поведении Кустодиан, мэтр Обринатти⁈