Но вот оттуда все вылавливают осторожно, без драк. Это часть правил Клюд-Клюда. За их соблюдением все следят сами — и нет узнику надзирателя злее, чем другой узник.

Дни тянулись медленно, хмуро. Каждое утро Реньяро ставил на стене черточку, каждой пятой пересекал предыдущие четыре, а когда таких групп набралось пять — перечеркнул их двадцать шестой чертой, огромной.

Луна. Целую луну он провел в Клюд-Клюде. Его упрятали в день Деревянного Скарабея, а теперь Деревянный Лебедь. Впереди осталось еще шестьдесят девять таких лун. Зима на исходе, через пять дней Маладис, Злой День, и придет весна, скоро начнет теплеть.

Но обитатели Клюд-Клюда ждали не Маладис, а Мизерикордис, Милосердный День. Он послезавтра. В Мизерикордис принято прощать друг другу обиды, а в тюрьмах всего севигистского мира в этот день проводится амнистия. Кому осталось недолго — выпускают, другим могут скостить срок, срезать с остатка луну-другую. Даже матерые головорезы, которым сидеть тут до седой бороды, ждут и молятся на Мизерикордис, потому что всякому хочется чуда.

Реньяро на чудо не надеялся. Ему нужно славить богов уже за то, что остался жив и получил всего пять лет. Это не так много, ему будет всего сорок, когда его поднимут.

И все же, все же… все же он тоже ждал Мизерикордис, надеясь, что его назовут хотя бы в числе тех, кому сокращают срок на одну луну.

Потому что шестьдесят восемь лун тюрьмы — это лучше, чем шестьдесят девять.

За ту луну, что Реньяро провел в яме, Клюд-Клюд стал одновременно многолюднее и малолюднее. За двадцать шесть дней вниз спустили еще тринадцатерых, шестерых, наоборот, подняли, а еще десятеро умерли — от голода, холода, в драках. О смертях, разумеется, не сообщили, так что по бумагам людей в яме прибавилось, а не убавилось.

Двое из погибших — удальцы Хомера. Одного зарезали в драке за кормежку, второй бросил вызов главарю — и ему раскроили голову. Теперь у лесного короля всего десять парней.

Обычных Людей стало двадцать один. Погибших у них нет, просто трое прежних вышли, зато четверых других посадили. С одним из новеньких в Клюд-Клюд пришла малява для Реньяро — дон Ровегар передает, что все прощено, но лучше бы Лису больше ничем его не сердить, потому что следующая проказа станет для него могилой.

Среди других новичков никого примечательного не оказалось. Два грабителя, два вора, два насильника, один поджигатель, один убийца и проворовавшийся счетовод. Этот последний выглядел тут канарейкой, угодившей в стаю воробьев, смотрел дико, от всех шарахался и все время жаловался, что невиновен и его подставили.

— … Не так уж плохо, — сказал Хомер, изучая свой расклад. — Лис, замечу, что плутуешь — голову откручу.

Они играли в «Волю Небес». Реньяро, Хомер, Румар Сен, двое сынков Обычной Семьи, бывший писарь, лекарь-шарлатан и этот самый счетовод. «Воля Небес» — игра очень сложная, требует аж восьми игроков и не слишком популярна у тех, кого обычно кидают в Клюд-Клюд, так что до появления этого самого счетовода кворума не набиралось.

А послезавтра, возможно, снова не будет. Писарь и один из Обычных очень рассчитывают выйти в Мизерикордис. И если хотя бы одного действительно амнистируют, «Воля Небес» снова распадется на неизвестный срок.

— Предлагаю сыграть в «Кого выпустят», — сказал Марику, сынок из Обычных, про которого говорили, что его поднимут в папаши, как только один из старых подстрижется в монахи. — Ставлю дукатон на Шутру.

Все только захмыкали. На Шутру все согласны были поставить. Шутра Бельмерь — один из немногих в этой яме, кто действительно невиновен и сидит ни за что.

С этим деревенским увальнем приключилась совершенно дурацкая история. Он просто приехал откуда-то с острова Шакара (известно ж, какие они все, шакарцы), к куму погостить. Гостил день, гостил другой, третий, пятый, седьмой — и все это были дни дождливые. На восьмой Шутра вышел пройтись, дождь все не стихал, и он спроста спросил у какого-то стражника: «А шо, милай, дож-то у вас уйдет када-нибудь или навечно засел?»

Известно, какой говор у шакарцев, а у Шутры язык был особенно корявый. И стражник ему, как назло, попался лихой, исполнительный, но дурковатый. Услышав про «дож» и «уйдет», он сразу схватил Шутру за шкирку и потащил в префектуру. Шутра там, моргая глазами, все подтвердил, что так, мол, и сказал, «а шо такое, дож-то, он, того, плохой».

И на суде потом то же самое повторял, да не единожды. А судил в тот день э’Доко, которого Чурбаном не за сучковатость прозвали. На Шутру он в основном орал, потом еще орал, а потом приговорил к трем годам Клюд-Клюда.

Только недоразумение спустя время разъяснилось. Шутра про это узнал, когда ему сверху гостинец от кума скинули. Съедобной-то части бедолаге даже коснуться не дали, а вот письмо кумово сидельцы ему отдали, но сначала прочли вслух — и вдосталь нахохотались. В письме говорилось, что про Шутру стало известно, что не хулитель он величества, а просто косноязыкий дуралей — и судейские теперь про это рассказывают анекдот.

Только выпустить его все равно не выпустят, потому что дуралей или не дуралей — а приговор подписан, все по правилам и по закону. Взять и отменить нельзя, надо заново дело пересматривать, а этого таймуранский суд ох как и не любит.

Но всем известно, что в таких случаях неудачника просто милуют в ближайшую же амнистию. На Добрый День, на день рождения дожа, или вот — на Мизерикордис. Шутре уже и записочек надавали к родным и друзьям — другого-то способа из Клюд-Клюда весточку послать нет, только с кем-то, кто на волю выходит.

— Дукатон на Шутру, пхе, ищи дураков, — сказал Хомер. — Ты лучше на Вохе, вон, поставь.

Упомянутый Вохе почесал в затылке. Он тоже был сынком, и неглупым (раз уж играл в «Волю Небес»), но еще не стриг бороды и в папаши его никто не прочил. В Клюд-Клюд он угодил случайно, получил всего год, отсидел уже девять лун и очень надеялся, что оставшиеся пять ему скостят.

— Не, — мотнул головой Марику. — Не выпустят Вохе. На Регалидис, может, выпустят, но уж не теперь.

Вохе приуныл. На Регалидис, верно, амнистии тоже бывают, потому что это Царский День, когда подданные приносят дары правителю, а он в ответ выставляет угощение и оказывает разные милости. Но Регалидис только через четыре луны, а кому хочется еще четыре луны сидеть в Клюд-Клюде? Не четыре года, конечно, но все едино…

— А на себя можно поставить? — спросил счетовод, лупая глазами. — Меня должны выпустить. Я невиновен, я ничего не сделал.

— Да тут все невиновны, — успокоил его Хомер. — Я тоже невиновный, правда, мужики?

Сидящие поодаль лесные удальцы захмыкали и загыгыкали, а Хомер снял с носа счетовода очки (тот испуганно втянул голову в плечи) примерил, потряс головой и надел их обратно на нос владельца. Счетовод торопливо убрал их в карман.

— Хочешь — ставь на себя, — великодушно согласился главарь лесной банды. — Я отвечу.

— И я, — присоединился Марику. — Чего б не ответить? Дело-то верняк, коли вправду выйдешь, так мы тебе уж ничего из Клюд-Клюда не заплатим.

— Ну и зачем ты ему сказал? — лениво хмыкнул Хомер, когда счетовод отказался ставить на себя.

Сделали еще несколько ставок. Счетовод записал их там же, где рисовали звездную карту для «Воли Небес» — на голой земле. Хотя бы пару медяков поставил каждый… кроме Реньяро.

— А ты что, Лис? — спросил Хомер. — Не хочешь испытать удачу?

— Ну почему же? — подбросил серебряную арфу Реньяро. — Пожалуй, тоже поставлю. Держу пари, в Мизерикордис освободятся… все.

— Кто все? — не понял Вохе.

— Мы все. Все, кто сидит в Клюд-Клюде. У меня созрел план, искусники. Интересуетесь?

Мизерикордис в этом году выдался холодный и дождливый. Зарядило с самого утра, и к обеду, когда пришли бумаги по амнистиям, отнюдь не распогодилось. Начальник Клюд-Клюда, кутаясь в теплый плащ, стоял нахохленный, сердитый, ищущий, на ком сорвать злость.