— Прости, сын мой, что перебиваю, — вскинул руку монах. — Твой рассказ чрезвычайно интересен, и я очень тебе за него благодарен, но все это мне известно и так. Я, боюсь, неточно выразился в своей просьбе. Я бы больше хотел, чтобы ты рассказал что-то о собственном опыте жизни в этом городе. Именно такие сведения мы собираем по всему миру, ибо нет ничего ценнее рассказов живых свидетелей.

Вот теперь Реньяро ненадолго задумался, даже бросил на монаха подозрительный взгляд. Но тот был похож на кого угодно, но не на шпика стражи, и Реньяро понемногу разговорился, рассказывая свою историю до самой Дворцовой площади.

Она, впрочем, не была такой уж долгой. Реньяро э’Брока родился в богатой семье. Его отец был аристократом древнего рода, мать — светской львицей. И до шести лет Реньяро одевался в шелка и бархат, жил в роскошном особняке и ел с золотых тарелок. То было счастливое и беззаботное время.

Но потом все рухнуло. Родители Реньяро не знали себе равных на балах и светских приемах, но совершенно не умели распоряжаться деньгами. Состояние, доставшееся от предков, год за годом спускалось в трубу. И в один прекрасный день на пороге появились сборщики долгов. Выяснилось, что семья Реньяро уже много лет живет в этаком «золотом мираже», все глубже и глубже погружаясь в долговую яму.

Особняк, мебель, лошадей, галеру и все прочее имущество конфисковали и продали с аукциона. Вырученных средств едва-едва хватило, чтобы удовлетворить взбешенных кредиторов. И семья Реньяро в одночасье осталась без единого зольдо.

Незадачливым аристократам пришлось переселиться в крохотную квартирку и начать поиски работы. Но поскольку ни отец, ни мать Реньяро в жизни не утруждали себя каким-либо ремеслом, найти подходящее для себя занятие им не удавалось. Особенно с учетом того, что в обоих по-прежнему жила аристократическая гордость — они продолжали глядеть на окружающих свысока и не желали браться за мало-мальски унизительный труд.

Через год отец Реньяро погиб. Поссорился с портовым отребьем, сгоряча выхватил шпагу… и был зарезан ножом в спину.

Еще через два года умерла и мать. Скончалась от лихорадки. Так девятилетний мальчишка остался круглым сиротой и пополнил ряды пикальщиков.

Впрочем, к тому времени Реньяро уже обеспечивал себя сам. В отличие от родителей, которые уже не могли переучиться, он попал в новую среду совсем маленьким и довольно быстро приспособился. Реньяро никогда не выделялся силой, оружие ему тоже не давалось, зато он привык не лезть в карман за словом, был удивительно обаятелен, мог втереться в доверие к кому угодно и обладал гибкими ловкими пальцами.

Потому и стал мошенником.

Авторитет среди уличных мальчишек завоевывался долго и трудно. Первые годы Реньяро носил обидную кличку Дворянчик и был на побегушках у ребят постарше. Потом к нему прилипло другое прозвище — Заливала.

Но со временем укрепилось третье — Лис.

— Как-то вот так, — сказал Реньяро, когда они уже шли по Дворцовой площади. — Осуждаете, гуру?

— Устав моего ордена не позволяет мне осуждать или одобрять что-либо, — мягко ответил монах. — Любую информацию я просто принимаю к сведению и заношу в летопись. Тем более, что насколько я понял, воровство и плутни в городе Таймуранг скорее норма, чем грех.

— О да, в Таймуранге крадут все, — улыбнулся Реньяро. — Мужчины и женщины, дети и старики, грязные оборванцы и чистые господа. Просто одни тащат монеты из карманов и сласти с лотков, а другие крадут золото сундуками. В этом городе не найти того, кто совершенно чист перед законом — да и сами законники отнюдь не исключение.

Они остановились перед заведением, вызвавшим у Реньяро смешок. «Бархатный восторг». Опять он. Впрочем, барон э’Карап сейчас либо отсыпается в гостинице, либо уже едет домой, страдая от мысли о проигранных дукатонах.

— А ваш друг еще не пришел? — спросил Реньяро, окинув взглядом почти пустой зал.

— Подойдет через четверть часа, он очень пунктуален, — сказал монах, посмотрев в окно на башенные часы. — Спасибо, сын мой. Ты уже завтракал?

— Нет, как раз думал, где бы перекусить, — уселся Реньяро за тот же столик, что и вчера. — Не возражаете, гуру? Вы интересный собеседник.

— Взаимно, сын мой, взаимно. Мне тоже любопытно поговорить с кем-то вроде тебя. Скажи, неужели тебя совсем не грызет совесть, когда ты делаешь то, что делаешь?

— Бывает иногда, — спокойно ответил Реньяро, подозвав подавальщицу и шепнув, что оплатит и счет монаха. — Но я напоминаю ей, что никого не граблю. Не приставляю нож к горлу, ничего не отнимаю силой. Все, что мне дают — дают добровольно. И если человек честен и при этом не дурак… он мне ничего не даст.

— Что-то я не понимаю, сын мой.

— Мои главные помощники — людские пороки. Я играю на человеческой жадности, зависти, тщеславии, трусости, высокомерии, сластолюбии, а самое главное — глупости.

Реньяро поймал в глазах монаха сомнение и насмешливо изогнул губы. Когда им принесли горький настой морского зерна, которым славится «Бархатный восторг», Реньяро взял крохотные чашечки, положил под одну крохотную конфетку и несколько раз крутанул на столе, убедившись, что монах внимательно смотрит.

— Давайте сыграем в скорлупку, гуру, — предложил Реньяро. — Выберите любую чашку и положите на нее монету. Угадаете — получите вдвое больше.

— Сын мой, у меня нет ни единого зольдо.

— Поставьте свой зонтик. Я поставлю против него… ха, поставлю дукатон. Идет?

— Сын мой, мне это неинтересно.

— Но это же так просто, гуру! Неужели вы не хотите выиграть целый золотой?

— Нет, не хочу. Зачем мне твои деньги, сын мой?

— Неужели вы не разглядели, где конфета?

— Прекрасно разглядел. Но мне кажется, что это просто обман зрения — на самом деле она не там, где мне кажется.

— Вот видите, о чем я говорю, гуру… — усмехнулся Реньяро. — Вы совсем не глупый и совсем не жадный. Очень трудный клиент, я таких обхожу стороной. Средний обыватель сразу бы загорелся возможностью заработать легкие деньги. А вот вас так просто не облапошишь…

— Сын мой, если тебе зачем-то нужен мой зонтик, возьми так. Я не испытываю привязанности к материальным благам.

— Ха!.. А может я и поспешил, назвав вас трудным клиентом, гуру…

Конечно, забирать у монаха зонтик Реньяро не стал. Во-первых, дукатона он не стоит, ему красная цена — три арфы. А во-вторых, грабить нищенствующего монаха в дырявой рясе — все равно что отбирать конфеты у детей. Легко, позорно и бесприбыльно.

Реньяро презирал попрошаек. Он гордился тем, что играет на людских пороках — а значит, подлинный праведник просто не попадется в его сети. Но профессиональные нищие, наоборот, играют на добродетелях — на сострадании, щедрости, желании помочь. В их сети попадаются как раз хорошие и добрые люди.

Реньяро считал это низостью.

— О, а вот и мой друг, — повернул голову монах. — Я здесь, мэтр!

Приятель монаха Ши оказался худым мужчиной лет сорока пяти — лысым, небритым и в очках. Взгляд у него был снулым, как у мертвой рыбы, а веки полуопущены, словно ему откровенно неприятно смотреть на этот мир вокруг. Судя по тому, что его назвали «мэтр» — либо волшебник, либо ученый… скорее второе.

— Мир вам, — сказал он, усаживаясь за стол и без интереса глядя на Реньяро. — Вы наш проводник?

— Нет, сын мой, этот добрый человек просто любезно согласился рассказать мне о городе, — ответил монах. — Хотя я буду рад, если он согласится составить нам компанию.

— А куда вы направляетесь, гуру? — спросил Реньяро, пока новый знакомый делал заказ.

— На юг, сын мой. Мы с мэтром собираемся добраться до болот Кеззури, а потом отправиться в горы Бодассы.

— Хочу поискать Молодящее озеро, — сказал ученый. — Конечно, это просто легенда, но меня она заинтересовала.