Я взялся за эскиз. Набросал сердце, вошедший в него нож. Тяжёлую цепь вокруг, с рваными звеньями. Резкие линии, потёки крови и мазки ржавчины. Вышло и впрямь агрессивно, почти провокационно.
Рома, глянув на набросок, оскалился в одобрительной ухмылке.
— Вот это да, — сказал он. — То что надо, Артём! Одобряю. И давай вот на плече прям, чтобы видно было.
Я надел монокль и приступил к работе.
«Начертание активно».
«Намерение носителя: гнев, бунт, желание переродиться через боль. Доступно присвоение свойства».
Далее система неожиданно выдала мне ряд подсказок.
«Обнаружен новый стиль: „Треш-полька“. Загружены рекомендации».
«Совет первый. Контраст. Стиль строится на противопоставлении. Оставляйте чистые участки кожи нетронутыми. Не заполняйте всё подряд».
«Совет второй. Слои. Работа ведётся в несколько уровней. Сперва реалистичная основа, затем графичные элементы, в последнюю очередь брызги и мазки. Не смешивайте порядок».
«Совет третий. Красный. Используйте красный пигмент скупо. Он акцент, а не фон. Избыток красного убивает драматизм».
Я мысленно усмехнулся. Прямо словно Верещагин стоит за плечом и контролирует работу.
Начал я с самого сердца, сделал его объёмным и живым.
«Основа исполнена верно. Объём убедителен».
Затем перешёл к чёрным звеньям цепи и лезвию ножа. Потом перешёл к потёкам и кляксам, которые придавали стилю его необходимый вид. Перешёл к красному пигменту, сменив иглу, начал делать брызги и подтёки.
«Внимание. Распределение красного приближается к пределу. Ещё два акцента, не более».
Совета послушался, остановился. Перешёл к мазкам ржавчины по краям разорванного звена цепи.
В итоге татуировка заняла почти четыре часа, но наконец, я закончил.
«Начертание завершено».
«Оценка: Хорошо».
«Анализ работы: композиция выразительна, замысел воплощён верно. В нескольких тенях обнаружена небольшая погрешность, переход недостаточно плавный. Намерение носителя считано чётко: бунт, гнев, стремление переродиться.».
«Татуировке присвоено свойство: „Ярость преображённая“. Эффект: носитель легче обращает свой гнев в творческую силу, направляет ярость в созидание, а не в саморазрушение. Действие умеренное».
«Прогресс: 15/20. Без изменений».
И снова работа, выполненная на хорошо. В паре теней действительно можно было придраться к переходу, хотя для клиента и для других людей этого, разумеется, видно не будет.
Что ж, зато свойство присвоено хорошее. Да и работа удалась на славу.
— Готово, — сказал я. — Смотрите.
Рома подскочил к зеркалу и расплылся в довольной, хищной улыбке.
— Огонь! — выдохнул он. — Брат, ты гений. Это именно то, что я хотел. Теперь у меня всё внутри на своё место встало.
Я обработал татуировку, рассказал всё по уходу. Рома заплатил даже больше, чем я называл, пожал мне руку и ушёл.
А я принялся за уборку рабочего места. Клиентов на сегодня больше не было, зато других дел хватало.
Я заехал к себе домой, переоделся в приличную одежду, и отправился к Ларисе Петровне. Клетчатая рубашка и чёрные джинсы не делали из меня приличного джентльмена, но если бы я надел классический костюм — результат вышел бы ещё хуже. Работаем с тем, что есть.
Я заехал за Ларисой Петровной. Та нарядилась в красивое вечернее платье, надела на шею бусы из жемчуга.
— Отлично выглядишь, — улыбнулась она. — Готов? Нас ждёт любопытный день!
— Готов, — кивнул я.
Мы отправились на открытие выставки современного искусства, которая открывалась в частной галерее. Важное мероприятие, на которое пригласили многих почётных гостей.
И на которую пригласили Лукина. Точнее, как я понял, он напросился туда сам, чтобы написать обозревающую статью. А Лариса Петровна, у которой с Лукиным были и свои счёты, договорилась обо мне. Меня представят на этой выставке как приглашённого знатока живописи, и дадут слово. А дальше всё зависит от меня.
— Не подведи, Артём, — сказала Лариса Петровна. — Уж покажи ему, что ты из себя представляешь.
— А чем он вам так насолил, если это не секрет? — спросил я.
— Статьёй, что я богатая вдова, которая ищет себе молодых любовников, — хмыкнула та. — И парой других неприятных жёлтых статеек.
В его стиле. Что ж, если всё пройдёт по плану, наш ответ будет достойным и запоминающимся.
Галерея встретила нас приглушённым светом, негромкой музыкой и гулом голосов. Народу было не очень много, все по приглашениям. Дамы в платьях, кавалеры в классических костюмах. Сновали официанты с напитками на подносах. Сразу чувствовалось светское мероприятие.
Лукина я приметил сразу. Он стоял у дальней стены с блокнотом, и что-то записывал. Он почти сразу посмотрел на меня, и явно меня узнал. Выражение его лица сменилось на непонимание.
Мы с Ларисой Петровной неспешно двинулись через зал. Она держала меня под руку, и явно использовала ситуацию ещё и в свою пользу. Но я об этом догадывался с самого начала. Держался я уверенно, с достоинством, как на приёмах в прежней своей жизни. Эта роль была мне не в новинку.
Лариса Петровна подвела меня к группе гостей, что собрались у центральной стены. Здесь же стоял и хозяин галереи, представительный мужчина в дорогом костюме, и распорядитель вечера. Меня представили как приглашённого знатока живописи, и попросили сказать несколько слов о выставленных работах. Гости с любопытством обернулись. Ждали дежурных похвал, какие принято говорить на подобных приёмах.
Я обвёл взглядом зал. Современное искусство представляло собой абстрактные фигуры, яркие пятна и грубые мазки. Многое из этого было мне чуждо, в прежней моей жизни такого и помыслить не могли. Но художник может оценить любую работу.
Я подошёл к первой картине. Большое полотно, с хаотично расположенными красными и чёрными пятнами.
— Любопытная работа, — начал я. — Композиция выстроена довольно любопытно. Взгляд не блуждает по полотну наугад. Художник ведёт его от нижнего левого угла, вверх, к разрыву в центре. Это называется диагональ напряжения. Приём довольно-таки старый, им пользовались ещё мастера барокко, чтобы придать движение статичному холсту. Здесь форма иная, а закон тот же.
Гости придвинулись ближе. Я перешёл к следующей работе.
— А вот здесь обратите внимание на свет, — сказал я. — Источник его не показан, но он есть. Один край высветлен, а другой затемнён. Художник мыслит светом, даже когда пишет абстракцию.
Я говорил спокойно, как когда-то описывал полотна перед Императором и его свитой. Тридцать лет при дворе научили меня этому ремеслу не хуже, чем ремеслу художника.
— Искусство не обязано нравиться, оно обязано говорить, — заявил я.
Гости одобрительно закивали, зашептались. Хозяин галереи смотрел на меня с явным одобрением, такой разбор поднимал ценность всей его выставки.
Он подошёл к Лукину и что-то быстро ему сказал. Я увидел, как тот недовольно поморщился.
— Живопись довольно трудно понимать, — добавил я. — Но если человек умеет это делать, он видит настоящие замыслы художников.
Я чуть склонил голову, давая понять, что закончил.
В зале раздались аплодисменты. Гости обступили меня с вопросами. Лариса Петровна гордо держала меня под руку и улыбалась.
А я поймал взгляд Лукина. Выглядел он униженным. Я подозревал, что хозяин галереи сказал ему написать статью, основываясь чисто на моих словах. Ещё и написать автора этих слов. То есть сделать прямо противоположное его задумке.
И это его явно морально унизило. Он пробыл на вечере совсем немного, а потом поспешно ушёл.
— Ты был великолепен, Артём, — тихо сказала мне Лариса Петровна. — Наш план удался.
— Ещё как, — улыбнулся я.
Интересно, что теперь решил предпринять Лукин? В любом случае, к его новому шагу я буду готов.
