Спешка тут была худшим из врагов. Я медленно переходил от полотна к полотну, всматриваясь в каждое так, как учил меня Верещагин. Изучал мазок, его направление и силу. Вглядывался в кракелюр, сеточку мелких трещин, которая покрывает старые холсты от времени. Рассматривал подпись, грунт, саму фактуру красочного слоя.

Гости ждали, в напряжённой тишине.

Я тщательно изучил все три картины… И не нашёл среди них подлинника. Все они были подделками, нарисованными не так давно.

— Время вышло, — наконец, объявил Верещагин. — Слушаю ваш ответ, Артём.

— Здесь нет подлинной картины, — громко ответил я. — Все три картины — это копии, подделки.

В гостиной повисла тишина. А Аристарх Верещагин криво усмехнулся.

— Это ложь, — заявил он. — Вы проиграли наше пари. Третья картина — это оригинал!

Зал взорвался аплодисментами, все явно были в восторге от моего провала. Но я-то хорошо понимал, что Верещагин ошибается. Здесь не было оригинальной картины.

И мне нужно было это доказать, иначе я рисковал утратить свой монокль.

Гости в гостиной, включая самого Аристарха Верещагина, смотрели на меня с видимым превосходством. Ни у кого не возникло даже малейших сомнений, что Верещагин может быть не прав.

— Что ж, молодой человек, — произнёс Аристарх. — Вы изволили заявить, что подлинника здесь нет вовсе. Это было очень смело. Но смелость без знания — это обыкновенное бахвальство. Боюсь, вы проиграли.

Зал снова отозвался аплодисментами. Хлопали ему, Аристарху, за то, что осадил выскочку, посмевшего явиться в приличное общество со своими дерзкими речами. Хлопали моему провалу.

А я стоял спокойно. Я слишком хорошо знал ремесло, чтобы обмануться. Здесь действительно не было подлинной картины.

— Позвольте мне взять слово, — проговорил я негромко, но твёрдо. Гул в зале стих сам собой. — Я ведь не угадывал, господа. Угадывают гадалки да картёжники. Я анализировал. И коли меня объявили проигравшим, я прошу лишь об одном. Дайте мне показать каждому из вас, почему все три картины подделки.

Аристарх дёрнул бровью, но отказать при гостях не посмел, это выглядело бы трусостью.

Я подошёл к третьему полотну, марине с бурным морем и тонущим судном. Тому самому, который Аристарх и окрестил оригиналом.

— Посмотрите на мазок, — сказал я. — У истинного мариниста он живой и небрежный. Как и само море, впрочем. А здесь мазок правильный, слишком идеальный. Так пишет человек, который очень старается, но не знает, как передать величественную красоту моря.

По залу прошёл лёгкий шёпот. Я подошёл ближе, склонился к нижнему углу холста.

— Теперь взгляните на кракелюр, — продолжил я. — На сетку трещин, которая покрывает картину. На подлинном полотне трещины ложатся неровно. А тут они одинаковые по всему холсту. Так делает особый лак, который был нанесён чтобы состарить картины искусственно. Это не возраст, господа.

Шёпот сделался громче. Я выпрямился и указал на подпись в углу.

— И вот подпись, — добавил я. — На истинном полотне она вписана в самую фактуру краски, вплавлена в холст, состарена вместе с ним. А здесь она свежа, лежит поверх лака, а не под ним. Стало быть, и писалась после того, как картину «состарили». Подделка, и притом торопливая. Это не оригинальная картина.

— Это домыслы! — не выдержал Аристарх. — Юнец начитался книжек и теперь морочит нам всем головы! Кракелюр, мазок, да кто вы такой, чтобы судить⁈ Вы забыли, что просто тату-мастер без гроша за душой?

— А вот это, Аристарх Львович, мы сейчас и проверим, — раздался вдруг из глубины залы спокойный голос.

Гости расступились, и вперёд вышел высокий сухощавый старик. Опирался он на трость, но держался прямо.

— Профессор Соколовский, — пронёсся по залу почтительный шёпот. — Сам Соколовский…

Очевидно, его пригласил Верещагин. Он упоминал, что позовёт почтенных коллекционеров и знатоков живописи.

— Я хорошо знаком с творчеством Боголюбова, — проговорил старик, медленно подходя к картинам. — И за всю жизнь столько насмотрелся на марины, что, пожалуй, отличу настоящую картину от поддельной и с закрытыми глазами. Позвольте уж и мне взглянуть, коли молодой человек так уверен в своих словах.

— Конечно, — Аристарх был уверен в своей правоте, а потому без колебаний кивнул.

Профессор Соколовский долго рассматривал полотна. Склонялся, отступал, доставал из кармашка маленькую лупу, разглядывал кракелюр, подпись, края холста. В зале стояла тишина, все ждали.

Наконец старик выпрямился, спрятал лупу и обернулся к собравшимся.

— Молодой человек прав, — произнёс он. — Все три картины подделки. И, должен заметить, довольно грубые, рассчитанные на невежд. Подлинника здесь нет. А насчёт мазка и кракелюра он сказал абсолютно точно. Это выдаёт в нём действительно разбирающегося человека.

В зале послышались перешёптывания. Все тут же принялись обсуждать услышанное.

Верещагин стоял бледный, как мел.

— Профессор, вы уверены? — дрожащим голосом уточнил он у Соколовского. — Я не…

— Абсолютно уверен, — заявил тот. — Этот молодой человек выиграл ваше пари.

— Я давно говорил, что с этой коллекцией нечисто, — подал голос из угла ещё один гость, грузный господин в пенсне. — Профессор подтверждает мои сомнения.

Аристарх Верещагин помолчал.

— Меня… меня обманули, — выдавил он. — Мне продали эту картину как подлинную. Я разберусь. Я непременно разберусь, кто посмел…

Он взял брошь, «Глаз Дракона», и отдал её мне.

— Поздравляю с выигрышем, — глухим голосом произнёс он. — Ваша взяла. Берите и… прошу меня извинить, дела.

И, не глядя более ни на кого, он быстрым шагом удалился в кабинет. Наверняка пошёл выяснять тонкости, связанные с этой картиной.

А меня обступили гости. Все принялись спрашивать, откуда такие познания, откуда я, могу ли я распознать и другие оригиналы и подделки картин.

Со всех сторон ко мне тянулись руки, визитные карточки, любезные улыбки. Те самые люди, для которых я ещё час назад был никем, теперь наперебой хотели со мной познакомиться. Я благодарил, отвечал учтиво, но без тени спеси. Слишком хорошо я помнил, как недавно те же уста кривились в насмешке. Цена подобному обожанию мне была известна.

— Благодарю вас, господа, я непременно дам о себе знать, — сказал я. — Но час поздний, и мне пора. Спасибо.

Попрощавшись со всеми, я покинул особняк Верещагина. В кармане вместе лежали монокль и брошь. Чистая победа, добытая знанием из прошлой жизни.

Кто бы мог подумать, что ремесло художника однажды сослужит мне такую службу.

Дома я прошёл на кухню, и достал из кармана брошь и монокль. «Глаз Дракона». Красивое название для броши.

Я надел монокль и взял брошь в руку. Перед глазами вмиг развернулся пергамент.

«Обнаружено объединение двух артефактов».

«Система Начертания обновляется…»

Какое-то время пришлось подождать.

«Получено новое свойство носителя: „Анализ слабых звеньев“. Отныне носитель видит не только истинные намерения людей, но и уязвимые места в предметах, бумагах и защите: где подделана подпись, где сокрыта ошибка в договоре, где скрыт изъян. Применимо в делах и переговорах. Применимо в бытовой жизни».

Это действительно полезный навык. Примерно то, о чём говорил Верещагин, когда рассказывал о броши. Только ещё сильнее.

«Получено новое свойство начертаний: „Устойчивость к выцветанию“. Все будущие начертания, а равно и часть прежних, обретают способность дольше сохранять чёткость линии и яркость цвета. Творения носителя будут противиться времени».

«Прогресс до следующего ранга ускорен: 18/20».

Я подумал, что это уже всё, но пергамент выдал новую надпись.

«Артефакты — осколки единого „Наследия“, созданного древним мастером на заре ремесла. Объединение осколков отворяет доступ к забытым знаниям. Чем больше осколков соберёт носитель, тем шире откроются перед ним позабытые возможности. Поиск остального в руках носителя».