Я отрицательно мотнула головой.

Григорий Иванович выпрямился. Добродушный Айболит куда-то подевался. Передо мной стоял совсем другой человек. Жёсткий, принципиальный.

— Без вашего согласия, Катерина Павловна, невозможно, — отрезал он. — Это закон. Если оказывают давление — обращайтесь в дворянскую опеку. Предводитель дворянства следит за правами сословия. Это его прямая обязанность.

— Корсаков Алексей Дмитриевич? — уточнила я.

— Он самый. Его сиятельство строг в таких вопросах.

Строг? Сиятельство? У того мужчины, что три часа назад стоял в нашей прихожей, ещё и титул? Не зря Варвара Петровна сети на него пытается расставить.

Мне вспомнился небрежный жест, которым Корсаков стряхнул снег с волос. Надо сказать, думала я в тот момент только о том, что этот тип в наше время неплохо заработал бы на своей внешности.

Ну я и не знала до слов доктора, что моя судьба может зависеть от этого красивого мужчины. А если б знала?

Что, если я упустила шанс, который сам пришёл мне в руки?

Хотя… Как это могло выглядеть? Ну завела бы я разговор о том, что меня принуждают к браку. При Тимофее, который доложил бы дяде, при Марфе, которая поставила бы мне на вид несанкционированное общение с мужчиной.

А потом влетел бы и задержавшийся дядя…

Нет. Такие вещи на бегу не говорят. Да и кто знает, на чью сторону встанет этот «строгий человек».

По двадцать первому веку мне отлично известно, как легко должностные лица смотрят сквозь пальцы на вопиющие нарушения, если им так выгодно.

— Я сам сообщу кому следует, — произнёс доктор.

Я посмотрела на него с удивлением. Он перехватил мой взгляд.

— Одно дело — нервы, — сказал он сухо. — И совсем другое — честь дворянского имени.

Вот уж от кого не ждала помощи.

Спала я плохо: ворочалась, часто просыпалась.

Вчера я легко добилась при докторе сегодняшнего выезда, не подумав о возможных последствиях.

В тот момент я думала прежде всего о том, чтобы добраться-таки до Катиного фото-наследства. От того, удастся ли мне его освоить и сделать прибыльным, зависела моя будущая жизнь в этом мире.

Замужество с купцом меня больше не пугало. Я теперь знала, что в любой момент могу разрушить заключённые за моей спиной договорённости. Но это я обозначила как крайний случай. Лучше бы не доводить до публичного скандала. «Шкандаль», как его называла Марфа, отразится и на дяде, который ничего плохого Кате не желал, и на моей собственной репутации.

Потому и думала я в момент общения с доктором о посещении «Светописи». Поход в церковь стал для меня просто поводом.

Только после вечернего чая, когда Марфа сказала: «Сегодня без ужина, Катерина Павловна, завтра причастие», — я ощутила тревогу.

Я была абсолютно невежественна в религиозных обрядах.

Крестили меня в раннем детстве. И с той поры по пальцам можно было перечесть, сколько раз я посещала церковь: два венчания, одно отпевание и один раз меня попросили поставить свечу за здравие. При этом я понятия не имела, куда идти и что делать. Всё выяснила на месте у бабушки, продававшей свечи.

У Марфы Григорьевны спрашивать про порядки не станешь. Катя, как и любая девушка этого времени, должна была их знать как «Отче наш». Кстати, это была единственная молитва, которую я действительно знала наизусть, но отлично понимала, что этого недостаточно.

Амнезию демонстрировать поздно, да и опасно. Варваре Петровне на руку любое моё отклонение от нормы.

Проснувшись до света, я лежала, глядя в потолок, по которому плясали блики от лампадки, и пыталась призвать на помощь Катину память. Пусто.

Я подавила в себе беспокойство. Рано переживать. Память обычно проявлялась неожиданно, она словно встраивалась в мои действия, напоминая о том, чего я не могла знать. Может, и на этот раз так же будет?

Когда за окном начало сереть, я не выдержала и поднялась. Приводить дух в порядок стоило начать с тела. На этот раз я не стала мудрить с йогой: ограничилась простой суставной гимнастикой, затем перешла к лёгкой растяжке.

Скрип шагов за дверью застал меня, когда я, игнорируя головокружение, пыталась достать пола кончиками пальцев.

Испытывать нервы няни я не стала. Тут же села на кровать.

— Проснулись, Катерина Павловна?

— Давно. Лежала и думала про сегодняшний наш поход в церковь.

— Это правильно. Перед исповедью всегда нужно время о душе подумать. Господь небрежения не любит. Давайте-ка умываться.

Умылась я холодной водой. Марфа помогла мне одеться. Я впервые столкнулась с местной одеждой в полном объёме. Сорочка, затем уже знакомый мне корсет. Снизу — панталоны из мягкой фланелевой ткани, шерстяные чулки с подвязками. Затем шло аж две нижних юбки. И только поверх всего этого — платье из плотной тёмно-серой шерсти.

Я точно не должна была замёрзнуть, но вот как быть с этим всем, если потребуется, скажем, сходить в туалет? Хорошо, что завтракать перед исповедью и причастием не положено. Как-нибудь продержусь.

Уже внизу, в прихожей, Марфа зашнуровала на мне высокие тёплые ботинки и помогла надеть шубку, крытую тёмно-синим сукном, с меховой оторочкой по вороту и обшлагам. Шубка заканчивалась чуть выше колена, и я порадовалась многочисленным слоям тёплой одежды.

На улице было темно и морозно. Извозчик уже ждал у крыльца. Тимофей, позаботившийся об этом, стоял рядом. Я забралась в санки, Марфа тут же укутала мне колени меховым пологом и подала муфту того же цвета, что и оторочка шубки. Лошадь тронулась, заскрипели полозья по укатанному снегу.

Я с интересом вертела головой, пытаясь найти хоть какие-нибудь связи с моим временем. Они были. Даже в центре уральской столицы сохранились подобные исторические дома, так что, если абстрагироваться, можно было себе представить… Угу… Разве что с большой натяжкой. Сани на трамвай мало похожи.

Улицы были почти пустые: редкие прохожие, пара саней навстречу. Кое-где светились окна, но не привычным электрическим светом, а подрагивающим пламенем свечей. Небо на востоке чуть посветлело — не рассвет ещё, только его обещание.

К церкви мы подъехали минут через пятнадцать. Здесь, на небольшой площади, было более людно. То и дело подъезжали экипажи, подходили и пешеходы — время службы.

Марфа расплатилась с извозчиком — кошель с мелкими монетами был у неё, — и мы поднялись по ступеням. Начиналось моё испытание.

Я, как и все, перекрестилась, прежде чем войти в церковь. Переступила порог, сделала ещё пару шагов и застыла.

Меня окутал запах воска и ладана. И всё вокруг сразу показалось странно знакомым, таким, словно домой вернулась.

— Катерина Павловна, — с тревогой окликнула меня Марфа.

Я покачала головой: оставь меня. Марфа поняла, встала чуть в стороне.

Я вытерла слёзы. А затем моя рука сама, как положено, коснулась лба. Я осенила себя крестным знамением.

Сейчас я ощущала себя и Катей из двадцать первого века, и одновременно той Катей, которой не суждено было прожить долгую и счастливую жизнь в девятнадцатом.

Появилось осознание: пока мир снаружи стремительно менялся, внутри храмов всё оставалось таким же, как было много веков назад. Именно вера связывала века и поколения нитью, нет даже не нитью, а прочным канатом. Благодаря этому я ощутила и свою связь с Катей. А ещё я ощутила её печаль. В груди защемило от чувства потери. Ушедшая девушка всё ещё была связана с этим миром.

Маму Катя помнила смутно, а сейчас её лицо возникло передо мной как живое. Брата, едва родившегося, Катя не помнила вовсе. Ей самой на тот момент было лет шесть.

— Марфа Григорьевна, — негромко позвала я, — давайте сначала свечи за упокой родителей поставим и… брата.

— Благое дело, — так же тихо откликнулась Марфа, не удивляясь моему обращению.

Она направила меня к женщине, продававшей свечи.

Подсказки мне больше не требовались. Я знала, куда идти и что нужно делать. Марфа выбрала для меня три свечи, я присоединила к ним четвёртую. Она промолчала, но украдкой смахнула слезу. Поняла ли?