— Благодарю. — Я наклонила голову. — Доброго дня, Фёдор Степанович.

Вероятно, моё пожелание было неискренним, потому как Шубин тут же споткнулся и едва не рухнул с крыльца. Только в последний момент он успел ухватиться за перила и чудом удержаться на ногах. При этом купец охнул и потянулся рукой к пояснице — помешала комплекция.

«Так тебе и надо», — мелькнула мысль.

Я попыталась пристыдить себя, но искреннего сочувствия к пострадавшему не ощутила.

Злая я, однако. Но уж какая есть.

Как только дверь за нами закрылась, я повернулась к Марфе Григорьевне. Сложное выражение на её лице показало мне, что только разница статусов мешает ей высказаться откровенно.

Няня лишь неодобрительно качнула головой и осторожно произнесла:

— Негоже так с людьми разговаривать.

— Не сдержалась, — вздохнула я. — Считаешь, что я зря достойного человека обидела?

— Не в том дело. Такие, как Фёдор Степанович, себе на уме. Он такого обращения не спустит.

— Он уже начал войну из-за моего отказа, нянюшка. Едва ли ещё хуже станет. Но ты права: это не единственный человек, при котором стоит держать себя в руках.

М-да…

Мне казалось, что подростковый бунт остался в прошлом. Я и раньше могла вспылить, за что меня не раз наказывали в детдоме. И только выйдя на волю с сомнительными характеристиками и столкнувшись с людьми, которым было на меня наплевать, я начала кое-что понимать.

От моих срывов стали зависеть отношения с окружающими и сама судьба. Каждое действие влечёт за собой свои последствия. Каждый считает себя правым. Хочешь чего-то добиться — учитывай и чужие интересы, а не пытайся всех прогнуть под себя.

В общем, обтесалась я довольно быстро — снаружи. К тридцати годам более-менее научилась сдержанности. А вот сегодня уже второй раз словно кипятком изнутри ошпарило, и реакция опередила голос разума.

Новая жизнь принесла мне юность и красоту, а вместе с этим гормональные реакции по возрасту. Снова шишки набивать? Стоит ли?

— Вспылила я, нянюшка. Впредь буду сдержаннее.

Марфа кивнула и больше ничего не добавила.

Мы вошли из прихожей в салон.

Сначала я заглянула осторожно, но, убедившись, что клиентов нет, прошла вглубь.

Заслышав шаги, из мастерской вышел Карл Генрихович.

— Добрый день, Екатерина Павловна. — Фотограф нервно сглотнул.

Я вгляделась в его растерянное лицо.

— Шубин? — без предисловий спросила я, чувствуя, как внутри снова начинает закипать. — Что он сказал?

Мюллер кивнул и скрылся в мастерской. Через несколько мгновений вышел и протянул мне лист бумаги.

Я взяла.

Почерк был ровным, буковка к буковке, и вообще бумага выглядела очень официальной, такой же, как и договор.

Я вчиталась.

Копія

Господину опекуну дворянки Вересаевой, потомственному дворянину Вересаеву Дмитрію Александровичу.

Увѣдомленіе.

Арендатору фотоателье «Свѣтопись Вересаевъ», содержащагося въ домѣ купца Шубина Ѳедора Степановича по Большой Торговой улицѣ, симъ объявляется, что по истеченіи срока дѣйствующаго договора найма, а равно въ связи съ намѣреніемъ владѣльца употребить означенныя помѣщенія подъ собственное заведеніе, таковыя подлежатъ освобожденію не позднѣе перваго марта тысяча восемьсотъ… года.

Владѣлецъ означеннаго дома, Свѣтлоярскій купецъ второй гильдіи Шубинъ Ѳедоръ Степановичъ.

Секретарь Свѣтлоярской городской думы Карамышевъ И. П.

Документ украшали две подписи: корявая — Шубина и витиеватая –секретаря, а также круглая печать, поблескивающая свежими чернилами. Я коснулась её подушечкой пальца — точно свежая.

Ну зашибись…

— Что теперь делать, Екатерина Павловна? — понуро спросил Карл Генрихович.

— Три месяца у нас есть.

— Как же три месяца? Тут ясно написано…

— Договор, Карл Генрихович. Есть ещё договор. А там чётко сказано, что отказать в аренде Шубин должен за три месяца. И я сегодня же сообщу об этом дяде.

— Дмитрий Александрович, должно быть, уже получил сию бумагу. Фёдор Степанович сказал, что оригинал ему прямо сейчас отправит.

Я снова взглянула на документ. В правом верхнем углу было выведено слово «Копия».

И не лень было дважды от руки писать одно и то же? Не жалеет купец денег, чтоб меня подковырнуть.

Так что, пожалуй, я правильно ему надерзила. Когда ещё случай представится? А вот с другими людьми я постараюсь быть более осторожной.

Тяжела же ты… Кажется, я повторяюсь. Сейчас надо Карла Генриховича в чувство приводить.

— Всё будет в порядке, — уверенно заявила я. — А скажите, Карл Генрихович, чай у вас здесь можно попить?

— Чай? — Его глаза округлились.

— Я пирожные привезла для вас и для Марфы, чтобы настроение улучшить.

Марфа и Карл Генрихович переглянулись.

Я очень надеялась, что они просто слегка удивились, а не раздумывают о том, не сошла ли барышня с ума.

Карл Генрихович отмер первым

— Чай? Сейчас воду поставлю. Самовара у меня нет, но чайник и печка найдётся.

Я вошла в мастерскую вслед за фотографом. Полюбовалась пузатым медным чайником, в который Карл Генрихович как раз наливал воду.

— Я пока отдам Марфе её снимок? Где он?

— Можно я сам принесу? Очень уж хочется на реакцию Марфы Григорьевны посмотреть.

Я улыбнулась.

— Договорились.

Как же мне его не понять? Я сама сгорала от нетерпения.

Карл Генрихович поставил чайник на железную плиту. Приоткрыв дверцу, подбросил совком угля.

— Быстро закипит.

Я вышла первая. Марфа ждала в той же комнатке, что и в прошлый раз. Приняла у меня шубку.

Через полминуты следом вошёл фотограф и положил на стол бархатный футляр.

— Это ваше, Марфа Григорьевна.

Няня застыла на месте, глядя на коробочку, затем нерешительно посмотрела на меня.

— Снимок. Он твой. Не бойся, — подбодрила её я, предвкушая момент.

Марфа вытерла руки о подол.

В груди у меня что-то сжалось, когда её подрагивающие пальцы коснулись футляра, несмело прошлись по бархатной поверхности и, наконец, откинули латунный крючок.

Мне показалось, время остановилось.

Замерев, Марфа смотрела на своё первое в жизни изображение, а потом подняла взгляд на меня, и я увидела слёзы в её глазах. Она моргнула, так и не выпустив их наружу.

Проклятые правила. Сейчас мне хотелось одного: просто обнять её.

Я сдержалась. Сглотнула комок в горле и преувеличенно весело объявила:

— А теперь мы будем пить чай.

* перефразированная цитата — Quod licet Iovi, non licet bovi (лат.) — «Что позволено Юпитеру, не позволено быку» (классическая латинская поговорка о двойных стандартах)

Я водрузила на стол коробку с пирожными, и, пока развязывала ленточку, Карл Генрихович вытащил из тумбы заварочный чайник, три чашки с блюдцами и небольшие тарелки — всё одинаковое, из одного сервиза.

В моём времени люди тащили на работу для чаепитий всё что угодно: кружки с банальными надписями и странными рисунками. Чаще всего и тащить не приходилось. Виновата была традиция дарить на 23 Февраля и 8 Марта нечто недорогое: если не приходило в голову ничего путного, дарили чашки — типа «в хозяйстве всегда пригодится».

Домой подобное не понесёшь, а на работе самое то, ну и ощущение у дарителя остаётся приятное: если он видит, как ты каждый день пьёшь чай из такого кошмара, значит он тебе угодил.

Здесь я, разумеется, не ожидала встретить что-то вроде «Босс всегда прав», но и изящный сервиз увидеть тоже была не готова.

Тонкий белый фарфор, разрисованный тёмно-синими цветами и листьями, выглядел элегантно.

Карл Генрихович вышел за чайником, а няня, заметив, с каким удивлением я разглядываю посуду, негромко сказала: