Или…

А что, если в конце представления я очнусь и обнаружу себя в театре двадцать первого века? И пойму, что это был сон. Всё — сон. Возможно, в таких общих местах пространство и время могут пересечься, как в историях о параллельных мирах. Что-то подобное было у Крапивина в его цикле о гранях Великого Кристалла.

Карету качнуло на повороте. Я вынырнула из своих фантазий и снова ощутила всю реальность этого мира.

Внутри царил полумрак. Снаружи покачивались фонари, бросая в окошки полоски света. Я смотрела на заснеженную улицу, провожая взглядом уползающие назад двухэтажные дома. Рядом со «Светописью» горел уличный фонарь. Окна, разумеется, были тёмными.

Я с грустью подумала, что до «электрификации всей страны» ещё далековато. Хотя если в этой реальности всё опять пойдёт через кровь, то ну её, эту скоростную электрификацию. Я за эволюцию.

Карета миновала Соборную площадь, губернаторский дом и через несколько минут въехала на ярко освещённую фонарями площадь перед театром.

Корсаков и дядя вышли первыми. Следом Варвара Петровна, опираясь на руку мужа. Корсаков подал руку Соне — та выпорхнула легко, как всегда, и тут же завертела головой по сторонам.

Корсаков обернулся и протянул руку мне.

Я шагнула на подножку и на секунду замерла. Площадь была запружена народом. Кареты подъезжали одна за другой, лакеи распахивали дверцы, дамы в мехах выплывали на свет. Всё это накрыло меня волной: яркие фонари, смех, белый пар от дыхания, тёмное небо над куполом театра. Что-то сжалось в груди от восторга.

Мои грустные мысли растворились в этой кутерьме мгновенно, как сахар в кипятке.

Засмотревшись, я сделала неосторожный шаг, и нога поехала по обледенелой ступеньке. Сердце мгновенно подпрыгнуло к горлу. Сейчас ка-а-ак грохнусь при всём честном народе!

Мой локоть оказался в железной хватке, и равновесие мгновенно восстановилось. Я оперлась на предводителя чуть сильнее, чем требовали приличия, выровнялась и, ступив на мостовую, тут же отдёрнула руку.

— Merci*, — вырвалось у меня так естественно, что я даже не сразу сообразила, на каком языке говорю.

Уголки губ Алексея Дмитриевича приподнялись в вежливой улыбке.

— À votre service**.

И это я восприняла как должно.

Хм… а я ведь учила английский.

Корсаков сделал лёгкий жест рукой в сторону входа.

— Прошу.

Варвара Петровна немедленно взяла ситуацию в свои руки.

— Катя. Соня.

Она проследила, чтобы я заняла место по левую руку от неё, а Соня — по правую. Мне показалось, что за мной она наблюдает более внимательно, чем за родной дочерью. В чём дело, я поняла, когда через несколько шагов услышала её негромкое шипение:

— И не вздумай поскользнуться. Никто тебя ловить не будет. Думаешь, я не заметила твоей хитрости на ступеньках кареты?

Я стиснула зубы. Оправдываться? А смысл?

Корсаков и дядя следовали позади нас, но в многоголосом шуме едва ли они слышали заботливое замечание тётушки.

Швейцар в тёмно-синей ливрее поклонился высокому господину с дамой, входившим перед нами, затем придержал дверь для нас.

В вестибюле меня встретил такой плотный запах духов, что мне стоило труда, чтобы не расчихаться. Но звуки музыки, доносящиеся из фойе, вернули мне хорошее настроение, чуть подпорченное несколько минут назад наездом тёти.

Навстречу шагнул служитель, почтительно поклонился и обратился к вышедшему вперёд Корсакову:

— Алексей Дмитриевич, добро пожаловать. Ваши гости?

— Да, Филипп, — кивнул Корсаков.

Служитель сделал знак, и два шустрых молодых человека избавили нас от шуб. Я посмотрела им вслед. Интересно, а как они потом разберутся, что кому выдавать. Хотя вопрос риторический. Если они обращаются к предводителю по имени-отчеству, то наверняка у него тут и в гардеробной свои крючочки для одежды выделены.

— Прикажи проводить в мою ложу, Филипп, — велел Корсаков и добавил, обращаясь к дяде: — Дмитрий Александрович, проходите и располагайтесь. — Лёгкий поклон в нашу сторону. — Простите, я вас ненадолго покину.

Несколько быстрых шагов, и предводитель растворился в толпе. Это бегство? Я с трудом удержалась от улыбки.

Служитель тем временем подозвал мужчину средних лет в ливрее и негромко распорядился:

— Проводи господ в третью ложу.

Тот поклонился и жестом пригласил следовать за ним.

Я сделала шаг и в следующий миг застыла перед большим зеркалом.

Э… Это точно я?

До настоящего момента я себя видела всего один раз в полный рост и не в таком парадном варианте.

Да у меня вообще не было возможности привыкнуть к новой внешности.

Из зеркала на меня смотрела прекрасная незнакомка. В зелёных глазах вспыхивали искорки. Волосы, которые прежде казались мне тёмными с медным отливом, при этом освещении пылали, как огонь. Высокая, с прямой спиной — спасибо корсету. Высоко поднятая грудь — спасибо ему же. Светло-зелёное платье в ярком свете многочисленных свечей переливалось перламутром и выглядело живее, чем в полумраке спальни.

Обалдеть.

— Катя, Соня. — Резкий голос Варвары Петровны разрушил очарование момента.

На этот раз её недовольный голос меня не тронул. Я улыбнулась нашим с Соней отражениям, и Сонино отражение улыбнулось мне в ответ.

А с чего я взяла, что только моя кузина молодая и свежая? Не видя себя в зеркале, я ориентировалась на свою тридцатипятилетнюю душу, а на самом деле вон оно как…

Соня, лучше знакомая со своим внешним видом, потянула меня за руку, и мы двинулись за служителем, поджидавшим нас у входа в фойе.

— Здесь так чудесно, — защебетала Соня.

— Очень, — начала я и осеклась, увидев знакомое лицо, нет — два знакомых лица.

* Merci (фр.) — Спасибо.

** À votre service (фр.) — К вашим услугам.

Я едва не застонала от досады.

Привет от студента я собиралась передать Соне во время вечерних посиделок. Кто ж знал, что мы поедем в театр? И тем более я не могла предугадать, что мы сразу же встретим эту парочку.

На Елизавете Михайловне было тёмно-серое бархатное платье с жемчужной брошью у ворота, на Николае — та же университетская форма, что и в «Светописи».

Соня увидела их одновременно со мной, и её пальцы впились в мою ладонь. М-да, ни малейших сомнений, что это именно тот самый Николай.

Вот сейчас он скажет, что мы уже виделись, и всё, смертельная обида.

— Екатерина Павловна. — Николай поклонился. — Софья Дмитриевна.

На Соне его взгляд задержался чуть дольше, и я отметила, как он расправил плечи неосознанным движением.

Мы с Соней синхронно присели в реверансе.

Елизавета Михайловна, слегка сощурив глаза, оглядела всю нашу группу, затем величественно кивнула мне.

— Впервые в этом году вижу вас в театре, Екатерина Павловна.

— Не было настроения, — коротко ответила я, и Катино сердце на миг сжалось.

Спасибо Марфе, я уже знала, что Катя часто бывала в театре и всегда в сопровождении отца.

Надо отдать должное госпоже Арсеньевой, объяснять ничего не пришлось. Она кивнула, принимая мой ответ. Готова поклясться, что в её глазах промелькнуло даже что-то вроде сочувствия. Хотя нет, лучше не клясться — возможно, померещилось. Уже в следующее мгновение её взгляд приобрёл остроту снайпера, выбирающего жертву через оптический прицел.

— Дмитрий Александрович, Варвара Петровна. Не ожидала увидеть вас в театре. Мне казалось, подобные развлечения вы считаете неприемлемыми.

— Отчего же неприемлемыми. — Тётушка напряглась и попыталась ответить колкостью: — Да только не у всех есть время на сплошные развлечения. У Дмитрия Александровича много работы.

Елизавета Михайловна улыбнулась акульей улыбкой.

— Для первого визита в театр очень важно выбирать правильные места, чтобы не испортить себе впечатление. Надеюсь, вы арендовали ложу. Не дело молодым девушкам в партере находиться. Павел Александрович предпочитал второй ярус: сверху отличный вид на сцену.