— Батюшка уплатил до первого марта, тётушка, — ровно сказала я. — Расписка сохранилась.

Шубин поставил чашку. Посмотрел на тётю молча и выжидающе.

У Варвары Петровны явно «в зобу дыханье спёрло».

— Какая расписка? — выдавила она, наконец, но её голос уже потерял прежнюю уверенность.

— Фёдора Степановича, — напомнила я с мстительным удовольствием. — Батюшка, когда совсем слёг, передавал дела дядюшке. Я при этом была. Так что долгов за «Светописью» нет.

— Не знаю, не слышала ни о какой расписке. Фёдор Степанович, а вы что скажете?

— Собирался внести оплату — помню, — помрачнев, произнёс купец. — Да только попросил отсрочку на месяц. Уже тогда дела «Светописи» не радовали.

— Вот именно, — поддакнула тётя. — А через месяц его уж не стало. Земля ему пухом.

Тётя перекрестилась.

— Я проверю в своих бумагах, — неохотно пообещал Фёдор Степанович, — только и вы уж, Варвара Петровна, у себя посмотрите. Нехорошо будет, если на сироте долг появится, которого нет.

И я отметила, как купец и тётя переглянулись. Заметила и едва различимый кивок тёти.

— А даже если и найдём бумаги… — Варвара Петровна поджала губы. — … первого марта за следующий год из каких денег платить будем?

Я пожала плечами. До приезда дяди я воздержусь, пожалуй. А то, если купец узнает, что «Светопись» далеко не убыточна, не вцепился бы в меня ещё крепче.

Хотя куда уж крепче?

Фёдор Степанович перешёл к делу:

— Если Екатерина Павловна ответит душевно на моё предложение руки и сердца, то и речи об этом не будет.

Обращался при этом купец к тётке, но взгляд его косил в мою сторону.

Видимо, так принято в этом веке: говорить о человеке в его присутствии, как будто его самого здесь нет.

Варвара Петровна, затаив дыхание, уставилась на меня.

Ну что ж, и мы так умеем. Я присоединилась к разговору о себе.

— Со всем уважением, Фёдор Степанович, — твёрдо ответила я. — Катерина Павловна пока что не собирается замуж.

Варвара Петровна охнула и всплеснула руками.

— Благодарю за угощение, Варвара Петровна. — Фёдор Степанович поднялся из-за стола. — Я, конечно, другого приёма ожидал, но настаивать не смею.

— Фёдор Степанович, да что ж такое, — всполошилась тётка. — Не в себе она после горячки. Катерина! Мы ж с тобой говорили об этом.

— Говорили, Варвара Петровна, — подтвердила я. — Да только я своего согласия не давала.

— Ну так подумайте ещё, Екатерина Павловна. — Тон купца изменился, сейчас я уловила в нём угрожающие нотки. — Время до первого марта у вас есть. Только оно быстро пробежит. Если что, долг оборудованием «Светописи» возьму.

— Это вряд ли, — спокойно сказала я. — Если не будет денег, то «Светопись» съедет до первого марта.

— Едва ли вы найдёте так быстро другое подходящее помещение под аренду в столь короткие сроки. Погубите дело вашего батюшки.

— И это если долга за этот год нет, — встряла тётя.

И я снова заметила, как она быстро переглянулась с купцом.

Вот же попала я между двумя торгашами. Как бы тётя чего с распиской не сделала.

— Всего доброго, Катерина Павловна. — Шубин поклонился и направился к выходу.

Варвара Петровна засеменила следом, но в дверях обернулась.

— Иди к себе, Катерина, провожу гостя — поговорим. — Варвара Петровна одарила меня взглядом, не предвещавшим ничего хорошего.

Я дождалась, пока стихнут шаги, и не удержалась: допила чай.

Всё-таки настоящий и заварен хорошо.

* O tempora, o mores( лат .) — «О времена, о нравы!» Цицерон, «Речи против Катилины».

Некоторое время я колебалась: сразу пойти к себе или подождать Варвару Петровну в гостиной. В принципе, без разницы. Судя по её последнему взгляду, брошенному в мою сторону, она меня везде найдёт. Я налила ещё чашку чая и принялась пить маленькими глоточками, просто наслаждаясь вкусом.

Ждать долго не пришлось.

Варвара Петровна вошла в гостиную со скорбным выражением лица, которое пришлось бы кстати на похоронах.

— Мне жаль, племянница, что ты отвергла достойного человека. Когда-нибудь ты поймёшь, что упустила свою единственную возможность. Кто возьмёт тебя замуж без приданого? Ты же не думаешь, что я Сонечкино приданое на двоих буду делить?

— Нет, конечно. Я на него и не претендую.

— Ишь ты, не пре-тен-дует она, — по слогам проговорила тётя. — Слово-то какое модное. А на что ты пред… претендуешь? На то, чтобы всю жизнь в приживалках при сестре жить? Ну что ж, образование у тебя есть, будешь нянькой да гувернанткой при своих племянниках. А ведь могла бы… — Варвара Петровна всхлипнула и вытерла глаза платком.

— Как сыр в масле… — подсказала я.

Тётя посмотрела на меня с подозрением. Видимо, с интонацией я не угадала.

— Именно как сыр в масле, — нерешительно продолжила она. — Только едва ли Фёдор Степанович после такого оскорбления зашлёт сватов в третий раз. Первый раз ты изволила притвориться и упасть в обморок, а сегодня…

— Притвориться? Вы хотите сказать, тётушка, что горячка, когда я едва не умерла, была притворством?

— Горячка — следствие твоего неразумного поведения. Не ты ли бросила в лицо одному из богатейших людей города: «Нет! Ни за что!» А уже потом свалилась в безобразный наигранный обморок. Даже упасть красиво не смогла, рухнула, как полено.

В этот момент я как раз сделала очередной глоток чая и едва не подавилась.

— Вы хотите сказать, тётушка, что, если бы я осела на пол изящно, это выглядело бы более естественно? — Мне стоило труда произнести это без сарказма.

— Это можно было бы выдать за флирт. Но Фёдор Степанович простил, узнав, что ты больна, и пришёл второй раз. — Варвара Петровна горестно вздохнула. — И то, что казалось случайностью, сегодня стало оскорблением.

— Оскорблением? — Я сощурила глаза. — Разве можно назвать вежливый отказ оскорблением? Скорее, это Фёдор Степанович своими угрозами разорить «Светопись» перешёл границы, превратив сватовство в торг.

Тётя изумлённо моргнула, выходя из образа плакальщицы на моих похоронах.

— Да что ты такое говоришь, охальница⁈ Он по доброте душевной твою жизнь устроить хотел, дело твоего отца спасти.

— Вы сами в это верите, тётушка? — не выдержала я.

Она опешила.

— Во что?

— В доброту душевную. Когда это купец своей выгоды не знал? Что вы ему пообещали за меня? Только «Светопись»?

— Да как ты смеешь?

И меня осенило. Рука застыла в воздухе, так и не поставив чашку на стол.

А точно ли это игра в одни ворота? Гораздо интереснее, что Шубин тёте пообещал… Ведь если милая тётушка весь год «стригла» фотоателье, как овечку, и готова от этого отказаться, значит, мзду ей за это купец обещал куда большую. Это надо бы обдумать и попытаться понять.

— Смею, Варвара Петровна. «Светопись» мой отец основал не для того, чтобы она в чужие руки перешла.

— Да кому она нужна?

— Мне, — твёрдо сказала я. — И вашему Фёдору Степановичу, который понимает, что дело это прибыльное.

— С чего бы? — Варвара Петровна начала закипать. — Одни убытки с твоей «Светописи». Если бы я из хозяйственных денег последние два месяца на спирт да на всякие аптечные порошки и вонючие жидкости не выделяла, то и вовсе всё остановилось бы.

— Хорошо. — Я вскинула подбородок и пристально посмотрела тёте в глаза. — Поговорю сегодня с дядей. Сама займусь «Светописью», чтобы вам на неё больше не надо было тратить свои деньги. В столицах, говорят, фотография всё моднее и моднее становится. Глядишь, и заработаю себе на приданое.

У Варвары Петровны чуть глаза из орбит не вылезли.

— Заработаешь? Да когда это дворяне делами занимались? Говорю ж тебе, бестолковая, Фёдор Степанович из милости…

— Нет, тётушка, в милость купеческую я не верю. Да и не хочу я за старика идти. Даже гувернанткой у племянников лучше быть. Батюшка в гробу перевернётся, если я дворянство на сытую жизнь променяю.