Карл Генрихович отдёрнул штору и потушил фонарь.

— Это удивительно, — проговорил он, склонившись рядом со мной над снимком.

Тёмный платок слился с фоном только частично. Правильно поставленный свет помог выделить его пушистую фактуру. Но главным было не это, а сам портрет.

Марфа смотрела прямо на зрителя. В её лице не было напряжения, только лёгкая усталость, подчёркнутая морщинками. А в глазах я увидела ту самую искорку надежды, которую пыталась в ней пробудить своими словами.

— Эх, его бы выставить на окно так, чтобы с улицы было видно, да кто оценит красоту простой русской женщины?

Я с удивлением посмотрела на фотографа. Надо же, немец, а как рассуждает. Хотя он же сам…

— У вас ведь жена — русская?

— А как же. — Он приосанился. — Я как увидел свою Авдотью, так и пропал. Ох, простите, Екатерина Павловна.

— За что ж прощать? Это прекрасно, что счастье своё нашли.

— Не положено такие разговоры при юных барышнях.

— Юные барышни моего возраста уже многие замужем.

Но Карл Генрихович понимал приличия по-своему. Он снова уставился на пластину с изображением Марфы и предпочёл сменить тему:

— Очень выразительно. Я бы назвал ваши работы «Живые лица».

— Почему работы? Я сделала только одну фотографию.

— Не умаляйте своих заслуг, Екатерина Павловна. — Он открыл футляр с утренним снимком Тёминого семейства. — Эта работа тоже ваша. Дети получились замечательно. И это впервые в моей практике, чтобы сразу оба. Да и мама их тоже.

Я вгляделась. Да, женщина на снимке выглядела даже моложе, чем в реальности. Впрочем, если в детстве она так же, как её дочь, уделяла больше внимания этикету, чем детским играм, — это неудивительно. Журавлик зацепил и её.

Только мужчина стоял истуканом.

— Отец так и остался напряжённым.

— Но это уже не в вашей власти. Он мужчина. Ему не положено эмоции показывать.

Мне сразу же захотелось возразить, что и мужчин можно спровоцировать на эмоции.

Но я сдержалась. Мужа вон допровоцировала до развода. Ну а откуда ум в девятнадцать лет? Как вышла из детдома, так через год и выскочила замуж — семью бросилась строить. А кто б меня научил, что отношения — это не предъявление претензий?

Карл Генрихович тем временем поставил фотографию Марфы вертикально в деревянную сушилку, разделённую на секции.

— Лаком сами покроете или мне доверите?

Я подумала.

— Наверное, вам доверю. Опыта ещё мало. Я бы пока потренировалась на испорченных.

Карл Генрихович кивнул.

— Да, жаль было бы такой портрет портить. И раскрашивать его не надо. — Последнее он произнёс несколько нервно, словно боялся, что я, как только лак высохнет, схвачусь за кисти.

Я невольно хихикнула.

— Не беспокойтесь, Карл Генрихович, это мне понятно.

Звякнул колокольчик. Фотограф ушёл встречать клиента, а я начала собираться. Пожалуй, на сегодня хватит.

Сняла халат и повесила на крючок. Надо будет попросить Марфу подобрать мне из одежды что-нибудь для работы. Может, опять придётся в зал выходить. Хватит пугать клиентов.

Сейчас домой, а завтра подетальнее расспрошу Карла Генриховича про дозировку йодида и бромида. Наверняка количество бромида для коллодия и для желатина будет сопоставимое. С чего-то начать в любом случае надо. А там уже побольше или поменьше методом тыка.

Кстати, о желатине. Насколько я понимаю, желатин — это либо холодец, либо желе. Холодец-то мне варить приходилось, а вот где это сделать? На кухне в доме у дяди? Как там на меня посмотрят?

Так, прежде всего сегодня пойду знакомиться с кухаркой.

Эх, то ли дело у нас в магазинах… желатин в любом продуктовом в пакетиках можно было купить.

Я уже взялась за ручку подсобки, когда меня осенило. Что, если в здешних кондитерских делают сладкое желе? Где желе, там и желатин. Может, можно уже найти его в промышленных масштабах? Это было бы полдела.

А кондитерская в Светлоярске наверняка есть. Не может не быть. Вот куда нужно будет зайти.

Марфа ждала меня в подсобке. И я уже собралась спросить о кондитерской, когда увидела её глаза. В них были ожидание и волнение.

Вот я бесчувственная. Она же первый раз фотографировалась.

— Нянюшка, снимок получился отличный, — бодро заявила я с порога.

— Так уж и отличный. Шутите вы, Катерина Павловна.

— Сама завтра увидишь. Сегодня он сохнет. Карл Генрихович сказал, что сам лаком покроет, чтобы я не испортила. Ему очень понравилось.

Марфа Григорьевна окончательно засмущалась. А я задала интересующий меня вопрос:

— Нянюшка, а кондитерская далеко отсюда?

— На извозчике ехать. Поздно уже сегодня, и денег у меня только на извозчика.

Точно! Деньги же ещё. В кондитерскую просто так зайти, ассортимент спросить и ничего не купить — неудобно. Опять же, на желатин, если договоримся, деньги нужны. Из «Светописи» брать не стоит. Ещё непонятно, как с арендой сложится.

Получается, мне надо к Варваре Петровне обращаться. Может, дядя поторопит её с возвратом средств? А то у меня руки связаны.

Мы с Марфой вышли на улицу. За то время, пока мы были в «Светописи», погода испортилась: поднялся ветер, резкий, с колючей снежной крупой.

— Воля ваша, барышня, — решительно заявила Марфа, — а погода для прогулок неподходящая.

На этот раз я спорить не стала.

Марфа огляделась и решительно шагнула к краю тротуара, приметив сани на той стороне улицы.

— Извозчик! — зычно гаркнула она.

Я вздрогнула от неожиданности. До этого момента я не слышала, чтобы Марфа Григорьевна повышала голос.

Возница в синей поддёвке моментально отреагировал, хлопнул вожжами, разворачивая сани.

— Куда везти, хозяйка?

— Прямо по улице. — Марфа махнула рукой. — Два квартала всего. Дом напротив лавки с мануфактурой.

Возница явно не обрадовался короткой поездке.

— Пятнадцать копеек.

— За два квартала? — Марфа упёрла руки в бока. — Побойся бога. Десять, и то много.

— Двенадцать.

— Десять, — твёрдо повторила Марфа. — И только потому, что погода такая.

Возница сдался.

Ехали недолго, но ветер дул в лицо, и я всё равно успела замёрзнуть.

Поэтому, не дождавшись, пока Марфа расплатится с извозчиком, я поспешила подняться на крыльцо и позвонить. Тимофей открыл быстро, словно уже стоял у дверей и ждал.

Первое, что я увидела в прихожей, — два сундука. Мимо, наскоро поклонившись, пронеслась Глаша с какими-то свёртками. Следом Поля с подносом, заставленным тарелками. Глаша умчалась вверх по лестнице, а Поля скрылась в гостиной, оставив дверь приоткрытой.

— Как же вовремя ты приехала, Сонюшка! — донёсся оттуда радостный голос Варвары Петровны. — Завтра как раз к обеду важный гость будет!

Завтра? К обеду? Значит, Корсаков уже ответил на приглашение.

Больше я ни о чём подумать не успела.

— Погодите, маменька, пришёл кто-то!

Из гостиной вылетела темноволосая девушка, румяная с мороза, и бросилась ко мне.

— Катя! — заверещала она с восторгом, обнимая меня с таким пылом, что я едва устояла на ногах. — Я так соскучилась!

— Соня, — чуть растерянно ответила я, — я… рада.

— Ты куда ходила? — громко спросила она и, не дожидаясь ответа, затараторила: — Я только приехала. Ух, и замёрзла. Сейчас чай пить будем. — Соня бросила взгляд в сторону гостиной и горячо зашептала мне на ухо: — Мне столько надо тебе рассказать.

Я слушала её и улыбалась. В Соне было столько живой непосредственности, что я снова, как после чаепития с дядей, почувствовала окутавшее меня тепло.

Из гостиной вышла Варвара Петровна.

— Соня. — В её взгляде сквозило неодобрение. — Поди переоденься к чаю. И ты Катя.

Соня послушно убежала наверх, а Варвара Петровна подошла ближе и тихо произнесла:

— Я понимаю, что ты соскучилась по сестре, но завтра скажешь, что снова нездоровится, и отобедаешь в своей комнате. Приедет возможный Сонечкин жених, и мне бы не хотелось, чтобы ты отвлекала его внимание своими деловыми разговорами. За обедом это неприлично.