Медленно Смерть отпустил мое запястье, позволяя мне сделать свой выбор свободно. Его глаза ни на секунду не отрывались от моих, когда мои пальцы нашли серебряную нить, вплетенную в железную руну, когда я схватила ее, когда мягко вытянула ее из металла.

Весь замок содрогнулся, когда цепи Смерти растворились; каменные стены застонали, словно под огромным давлением. Руна в центре его груди на мгновение вспыхнула ослепительно ярко, а затем рассыпалась в пыль, которая просеялась сквозь мои пальцы, как темный песок. За ней последовали цепи: звено за звеном они распадались от центра наружу, спадая с его тела каскадом металлических частиц, которые исчезали, не успев коснуться пола.

Голос Валена возвысился до воя ярости.

— Что ты наделала?! — закричал он, с новой силой дергая свои собственные путы. — Что ты наделала?!

Но я не могла ему ответить. Все, что я могла делать, — это смотреть на бога, которого только что выпустила в этот мир.

Хранить душу

Последняя цепь на груди Смерти рассыпалась в пыль между моими пальцами: мелкую, как пепел, прохладную, как ночной воздух.

Его голова откинулась назад, обнажив горло, и из него вырвался звук, не совсем человеческий — нота слишком глубокая, слишком древняя, чтобы исходить из голосовых связок смертного. Воздух вокруг нас сгустился, словно само подземелье затаило дыхание в предвкушении того, что появится теперь, когда бог был по-настоящему свободен. Я стояла как вкопанная, не в силах отступить, не желая приближаться, пойманная в гравитационное поле его освобождения.

Когда его лицо снова опустилось к моему, его улыбка превратилась из контролируемого изгиба губ, который я видела мгновение назад, во что-то дикое и голодное, растянувшееся на его лице. В этой улыбке я видела опасность и преданность, сплетенные вместе, как нити, связывавшие нас. Но именно то, как он смотрел на меня, заставило мое сердце замереть в груди.

Он смотрел на меня так, словно я своими руками повесила на небо луну и звезды, словно я была ответом на вопросы, которые он задавал тысячелетиями.

— Мирей, — выдохнул он; мое имя пронеслось шепотом, который каким-то образом заполнил всю камеру, эхом отдаваясь в местах, где не было места для эха. Его руки, теперь свободные от металлического бремени, потянулись ко мне с безудержной целеустремленностью.

Он притянул меня ближе: одна рука зарылась в мои волосы, пальцы с благоговейной точностью пробирались сквозь спутанные пряди. Другая рука обвилась вокруг моей талии, прижимая меня к себе так, что между нами не осталось ни дюйма свободного пространства, пока я не почувствовала, как грохот его сердца вторит моему. Казалось, этот ритм сотрясает самые основы подземелья — ритм, более древний, чем само время.

Его губы прижались к моему виску, твердо, но нежно, и я почувствовала, как он дрожит, прижимаясь ко мне — не от слабости, а от силы, едва сдерживаемой в смертной форме. Это напомнило мне стояние на краю бури: когда чувствуешь электрический заряд в воздухе прямо перед ударом молнии, зная, что становишься свидетелем чего-то древнего и неудержимого.

Тени вокруг нас сгустились, собираясь, как любопытные дети вокруг своего хозяина. Они клубились у наших ног, поднимались по ногам, окутывая нас, как плащ, сотканный из самой тьмы. Я должна была испугаться — любой нормальный человек испугался бы, — но вместо этого я чувствовала себя странно защищенной, словно тьма была скорее стражем, чем угрозой.

— Я не хочу причинять тебе боль, — прошептал он мне в кожу: его голос теперь был глубже, резонируя его божественностью. Его пальцы сжались в моих волосах с настойчивостью, которая говорила о едва сдерживаемом контроле.

Я никогда не хотела покидать его объятия.

— Ты не причинишь, — прошептала я в ответ, удивленная уверенностью в собственном голосе. — Я не какая-то хрупкая вещь, которую можно сломать.

Он выдохнул — почти с весельем, но сдерживаемым усилием воли. Звук провибрировал сквозь меня, оседая в костях так, словно ему там и было место.

— Нет, — согласился он; его губы сильнее прижались к моему виску. — Безусловно, нет.

Он слегка отстранился; его руки двинулись, чтобы убрать волосы с моего лица, направляя мою голову вверх, словно он хотел изучить каждый ее дюйм. Его прикосновение было прохладным на моей раскрасневшейся коже, его пальцы очерчивали мой висок с точностью, которая предполагала, что он запоминает каждую деталь. Я завороженно смотрела, как его глаза начинают меняться: бледно-голубые радужки расширялись, светлели, пока не засияли мягким белым светом, который поглотил их целиком, от края до края.

И я поймала себя на том, что подаюсь вперед, желая, чтобы он был ближе. Желая, чтобы он опустил свои губы к моим, чтобы взял меня, сделал своей, как и обещал. Я хотела, чтобы он прижал меня к стене, провел своими большими руками по моим бокам и взял меня так, чтобы каждое воспоминание об этом подземелье было связано только с ним.

Даже когда его глаза преобразились во что-то совершенно божественное, я все еще видела, с какой нежностью он смотрел на меня, словно я была безмерно ценной, словно он ждал целые жизни, просто чтобы взглянуть на мое лицо.

Из соседней камеры донесся отчаянный приказ Валена.

— Мирей! Отойди от него! Сейчас же!

Но отступление было невозможно. Объятия Смерти стали клеткой из плоти и костей, нежной, но непреклонной. Даже если бы я захотела бежать, мое тело отказалось бы повиноваться таким командам, ошеломленное разворачивающейся передо мной божественностью.

Затем звук, похожий на треск льда, донесся из его груди, плеч, распространяясь по всей фигуре. Его кожа — это идеальное, бледное полотно шрамов — начала раскалываться; на ее поверхности появлялись тонкие, как волосок, трещины. Это были не раны, а швы, границы между тем, что было, и тем, что появлялось. Свет просачивался сквозь эти трещины: не теплое золото или мягкое серебро, а более белый, более горячий, более фундаментальный… исходный материал самого творения.

Я хотела прикрыть глаза, но обнаружила, что не могу отвести взгляд, пока его смертная маскировка продолжала разрушаться. Жар, прижимавшийся ко мне, стал почти невыносимым, звездным, а не человеческим, прожигая мою тонкую одежду и обжигая кожу под ней. Я должна была кричать от боли, должна была сопротивляться, пытаясь вырваться, но все, что я могла делать, — это завороженно наблюдать, как каждый прорыв в его человеческом фасаде открывает нечто бесконечно более древнее и ужасное.

Его пальцы, все еще прижатые к моему лицу, тоже начали меняться. Я чувствовала трансформацию… Заострение, удлинение, которое давило на мою плоть с новым, острым давлением.

Я чувствовала, как он пытается контролировать себя; его тело напряглось от усилия сдержать трансформацию, замедлить ее настолько, чтобы не уничтожить меня в процессе. Но всплеск силы, исходящей от него, был почти невыносимым, волна за волной прокатываясь сквозь меня, каждая сильнее предыдущей.

— Моя йшера, — пробормотал он; слова вибрировали из его груди в мою там, где наши тела соприкасались. — Моя прекрасная, храбрая освободительница, — когтистые пальцы Смерти очертили линию моей челюсти с ужасающей нежностью; его прикосновение оставляло за собой огненные следы. Что-то изменилось в этих глазах цвета звездного света — возможно, колебание или призрак сожаления. — Мне нужно в кое-чем признаться.

Мое сердце дрогнуло; тепло, разливавшееся по мне, остыло, как металл, опущенный в воду.

— В чем? — выдавила я; мой голос был тихим в необъятности его присутствия.

— Он уничтожит тебя, Мирей! — голос Валена прорвался сквозь мгновение, отчаянный и сорванный. — Ты не знаешь, что он такое! Он не может…

— Замолчи, бог плоти, — мой предвестник не повысил голоса, даже не взглянул в сторону Валена, однако приказ врезался в каменные стены с такой силой, что вокруг нас посыпалась пыль. — Твое время говорить прошло.

Внезапность его силы, небрежное доминирование, с которым он заставил Валена замолчать, послали по мне дрожь. Кого я освободила? За кого я сейчас цеплялась, словно он был единственной твердой вещью в мире, ставшем жидким от неопределенности? На кратчайший миг я задалась вопросом, не прав ли Вален.