Но он молчит.

Дракон Эйдана не поднимается, не рвётся наружу, не подтверждает слова своего человеческого я. Он молчит, и в этом молчании я слышу приговор, которого Эйдан не понимает. Зверь наказывает его. Зверь, который когда-то признал меня своей истинной, который связал нас неразрывной нитью, теперь отказывается помогать своему человеческому я. Он не даёт Эйдану уверенности, не подтверждает его догадки, не утешает его. Он просто молчит, и это молчание — самое страшное наказание для дракона, который предал свою истинность.

— Твой дракон молчит, — говорю я тихо.

Эйдан вздрагивает, словно я ударила его.

— Что?

— Твой дракон, — повторяю я. — Он молчит. Ты не чувствуешь его? Он не подтверждает твои слова, не подсказывает тебе, прав ты или нет. Он наказывает тебя. За то, что ты предал свою истинность. За то, что ты изгнал меня, не поверив. За то, что ты не боролся за меня, а сдался.

Эйдан смотрит на меня, и в его глазах появляется такое выражение, будто я только что сказала ему, что земля плоская.

— Ты знаешь, что он молчит, — продолжаю я, и голос мой звучит ровно, хотя внутри меня всё дрожит. — Ты чувствуешь это каждый день, каждую ночь, каждую минуту своей жизни. Он не разговаривает с тобой, не помогает тебе, не защищает тебя. Он просто есть, и это хуже, чем если бы его не было вовсе. Потому что ты знаешь, что он есть, и знаешь, почему он молчит.

Эйдан отворачивается.

Он смотрит в стену, и я вижу, как его плечи опускаются, как он сжимается, словно от холода. И в этот момент я понимаю, что, возможно, впервые за все эти годы, я сказала ему правду, которую он не хотел слышать. Правду, которую он, возможно, знал сам, но не решался признать.

— Как его зовут? — спрашивает он тихо, не оборачиваясь.

— Зачем тебе?

— Просто скажи.

Я молчу. Я не хочу говорить ему имя моего мужа. Не хочу давать ему оружие, не хочу, чтобы он знал хоть что-то о моей новой жизни, о моей семье, о человеке, который подобрал меня, когда я умирала, который дал мне дом, тепло и любовь, которого я не получила от Эйдана.

— Это не твоё дело, — отвечаю я наконец. — Моя новая жизнь тебя не касается. Ты изгнал меня. Ты вычеркнул меня из своей жизни. Ты сделал всё, чтобы я исчезла. Так зачем теперь спрашивать? Зачем копаться в том, что тебя больше не должно волновать?

Эйдан оборачивается.

В его глазах я вижу такую боль, что на мгновение мне становится почти жаль его. Почти.

— Тим, — произносит он, и в его голосе слышится такая боль, что у меня внутри всё сжимается. — Он мой сын?

Я не отвечаю, просто отрицательно качаю головой.

Я смотрю на него, и в моей груди поднимается что-то горячее, что-то, что я так долго пыталась похоронить. Я смотрю на него и вспоминаю всё: подвал, голод, холод, страх, одиночество, бесконечную дорогу в заснеженный край, первую ночь в чужом доме, когда я не знала, доживу ли до утра. Я вспоминаю, как узнала, что беременна, как плакала от ужаса и радости одновременно, как поклялась, что выращу этого ребёнка одна, что никогда не вернусь к человеку, который растоптал меня.

И теперь этот человек сидит на полу моего дома со сломанной ногой и говорит, что Тим — его сын.

— Ты можешь думать что угодно, — отвечаю я, и голос мой звучит ровно. — Но у Тима есть отец, и это не ты.

Я отхожу к очагу и беру ложку, которой помешивала кашу. Я слышу, как Эйдан что-то говорит, но не слушаю. Я просто стою спиной к нему и смотрю на огонь, и в его треске мне слышится голос моего сына, который спрашивает:

— Мама, а когда мы вернёмся к папе?

Я не знаю, что ему ответить.

Я не знаю, вернёмся ли мы когда-нибудь в город Лоэн, в красивый дом с высокими окнами, к дракону, который умеет управлять огнём и летать, к человеку, который дал мне всё, чего я не получила от Эйдана.

И я не знаю, хочу ли я, чтобы Эйдан когда-нибудь узнал правду.

Глава 10

Проходит несколько дней, и я замечаю, что Эйдан поправляется слишком быстро.

Это не человеческое выздоровление. Это что-то другое, что-то, что я видела лишь однажды, много лет назад, когда дракон впервые признал во мне свою истинную. Тогда он тоже расцветал на глазах, наливался силой, словно само присутствие рядом со мной питало его. Я помню, как он говорил, что истинная для дракона — это не просто женщина, это источник, это воздух, это живая вода, которая возвращает силы даже тогда, когда их, казалось бы, не осталось вовсе. И теперь я вижу то же самое: щёки Эйдана порозовели, взгляд стал ясным, движения — уверенными. Он уже встаёт со своего лежака у очага, опираясь на костыль, который я выстругала ему из крепкой ветви, и ковыляет по комнате, всё чаще останавливаясь у окна и глядя на лес.

Он смотрит на меня.

Я чувствую его взгляд постоянно, кожей, спиной, затылком, и от этого мне хочется уйти из дома, скрыться в лесу, забраться в самую глухую чащу и не выходить оттуда до тех пор, пока он не уйдёт. Но уйти я не могу — на мне дом, на мне сын, на мне заботы, которые никуда не денутся от того, что я прячусь. И потому я делаю вид, что не замечаю его взглядов, что мне всё равно, что этот мужчина для меня — пустое место.

Но ему я не улыбаюсь.

Ни разу за всё это время.

Я ухожу на охоту вместе с Тимом, и там, в лесу, среди деревьев и тишины, я снова становлюсь собой. Мы ставим силки, собираем хворост, и Тим болтает без умолку, рассказывая мне обо всём на свете, и я смеюсь вместе с ним, потому что с ним я не могу быть другой. С ним я настоящая. С ним я — мать, которая любит своего сына больше жизни, которая готова на всё, чтобы он был счастлив.

Но стоит нам вернуться домой, стоит мне увидеть Эйдана, как лицо моё каменеет, а в глазах появляется холод, от которого он вздрагивает каждый раз. Я знаю, что он это чувствует. Я знаю, что он видит, как я меняюсь, как закрываюсь, как прячусь за маской равнодушия, и, возможно, именно поэтому он решается на разговор.

Это происходит вечером, когда Тим уже спит.

Я сижу у очага, чиню порванную куртку, и вдруг слышу за спиной шаги. Эйдан ковыляет ко мне, опираясь на костыль, и я делаю вид, что не замечаю его, продолжая водить иголкой сквозь плотную кожу.

— Алёна, — говорит он тихо.

Я не отвечаю.

— Алёна, пожалуйста. Выслушай меня.

Я откладываю куртку и поднимаю на него глаза. Он стоит передо мной — исхудавший, бледный, но уже не тот жалкий дракон, которого я тащила через лес. В нём снова проступает что-то от прежнего Эйдана: осанка, гордость, сила, которую он не может скрыть, даже когда опирается на костыль.

— Говори, — произношу я ровно.

Он делает шаг ближе и садится на лавку напротив меня. Костыль он прислоняет к стене и складывает руки на коленях, словно готовится к чему-то важному.

— Я искал тебя, — говорит он. — Все эти годы я искал тебя.

Я не двигаюсь. Ни один мускул на моём лице не выдаёт того, что происходит у меня внутри.

— Когда ты ушла, — продолжает он, и голос его срывается, — я думал, что смогу жить дальше. Я убеждал себя, что поступил правильно, что ты — самозванка, что ты украла чужое тело и чужую жизнь, и что моё решение было единственно верным. Но я не мог. Я не мог спать. Я не мог есть. Я не мог находиться в собственном замке, потому что каждый камень, каждая стена, каждая комната напоминали мне о тебе.

Он замолкает, и я вижу, как он сжимает пальцы, как впивается ногтями в собственные ладони.

— Мой дракон... — он качает головой. — Мой дракон возненавидел меня. Ты была права тогда, в тот вечер, когда сказала, что он молчит. Он молчал. Он молчит до сих пор. Он не простил меня за то, что я предал свою истинность, за то, что я отрёкся от тебя, за то, что я не поверил тебе, когда ты говорила правду. И я... — он поднимает на меня глаза, и в них я вижу отчаяние, которое не может быть притворным. — Я схожу с ума, Алёна. Я схожу с ума по тебе. Я не могу дышать без тебя. Я не могу жить без тебя. Я измучился. Я приехал на рудники, я расспрашивал всех, кто хоть что-то знал о тебе, я искал тебя в каждом городе этой провинции, в каждой деревне, в каждом забытом богами уголке. И когда я наконец нашёл твой след, я просто полетел. Я летел несколько дней без отдыха, без еды, без сна, и я упал в этом лесу, потому что силы оставили меня. Но я нашёл тебя. Я нашёл тебя, Алёна, и это всё, что имеет значение.