Я едва успела выхватить Тима у Ингвара, как дракон вдруг начал покрываться чешуёй.

Это произошло мгновенно, без предупреждения. По коже Ингвара пробежала рябь, чешуйки проступили на руках, на шее, на лице, и его глаза вспыхнули золотым огнём, в котором не осталось ничего человеческого. Я отправила Тима бегом подальше от избы, благо, он успел обуться и набросить мою куртку, которая была ему почти как шуба — до пят, доставала до самой земли.

— Малыш, беги за старую сосну! — крикнула я, и Тим, не задавая лишних вопросов, помчался через двор, смешно перебирая ногами в огромных сапогах, которые я ему не успела заменить на нормальные.

А потом я бросилась к Ингвару.

Я схватила его лицо ладонями, заставляя смотреть на меня, а не на Эйдана, не на дверь избы, не на человека, который стоял там, опираясь на костыль, и не двигался с места, словно понимал, что любое его движение может стать последним.

— Ингвар! — крикнула я, и мой голос прозвучал громко, резко, требовательно. — Ингвар! Слышишь меня?! Посмотри мне в глаза!

Огонь разливался по его радужке, я чувствовала жар, который шёл от его тела, от его кожи, от его дыхания, и этот жар становился всё сильнее, всё невыносимее, но я не отпускала его. Я держала его лицо, я смотрела в его глаза, я заставляла его видеть меня, слышать меня, чувствовать меня, потому что это было единственное, что могло его остановить.

Постепенно во взгляде Ингвара стал появляться разум.

Дракон моргнул раз, другой, и его дыхание, тяжёлое, горячее, стало замедляться.

— Ты поэтому ушла? — прорычал он, и в этом рыке было столько боли, что у меня сжалось сердце.

— Нет, конечно нет! — ответила я, и в моём голосе прозвучала такая искренность, что, кажется, даже Эйдан, стоявший на пороге, вздрогнул.

Но Ингвар не успокоился. Он резко рванул с моего плеча рубашку, обнажая кожу, и я не успела остановить его, не успела отшатнуться, не успела сделать ничего. Его взгляд упал на метку истинности, которая бледнела все эти годы, почти растворилась, почти исчезла, а теперь снова начала наливаться яркостью, цветом, жизнью.

— Вот как?! — выдохнул он, и по его коже снова стала проступать чешуя, золотая, острая, беспощадная.

— Нет, не так! — крикнула я, и в моём голосе прозвучала такая твёрдость, что он на мгновение замер. — Его нога заживёт, и он уйдёт! Я обещаю тебе! Я обещаю!

Он дёрнулся, словно от пощёчины, но не отстранился.

— И ты с ним?! — прорычал он, и за его спиной снова стали проявляться огромные тёмные крылья.

Я видела, как они растут, как они расправляются, как они закрывают небо, заслоняя последний свет. Если Ингвар сорвётся, если он вступит в бой, у Эйдана не будет никаких шансов. Он слаб, он ранен, он едва стоит на ногах, и даже в лучшие свои годы он вряд ли смог бы противостоять древнему дракону, каким был Ингвар. И чёрт бы с ним, с Эйданом, если честно, но я не хотела, чтобы это видел Тим. Я не хотела, чтобы мой сын запомнил отца и отчима дерущимися насмерть, чтобы он видел кровь, огонь, смерть.

И потому я сделала то, что всегда однозначно успокаивало Ингвара.

Я прижалась к его рту губами.

Я не закрывала глаза. Я смотрела на него в упор, видела, как его вертикальный зрачок расширяется, как огонь в радужке медленно гаснет, как чешуя, покрывавшая его кожу, начинает исчезать, втягиваться, растворяться. Я чувствовала, как его дыхание становится ровнее, как напряжённые плечи опускаются, как крылья за его спиной тают, превращаясь в тёмный дым, который рассеивается в вечернем воздухе.

Он ответил на поцелуй, и в этом ответе была не только страсть, но и горечь, и ревность, и страх потерять меня, и что-то ещё, что-то, что я не хотела называть, потому что боялась, что это окажется сильнее, чем я готова была признать.

Когда я отстранилась, Ингвар смотрел на меня уже человеческими глазами. Он дышал тяжело, но ровно, и его руки, которые только что готовы были разорвать Эйдана на части, теперь лежали у меня на талии, крепко, но бережно.

— Аль, — произнёс он, и его голос звучал глухо. — Я не хочу тебя терять.

— Ты меня не теряешь, — ответила я, и в моём голосе прозвучала усталость, которую я не пыталась скрыть. — Но ты должен мне кое-что объяснить. Потом. Когда всё это закончится.

Ингвар кивнул, но он будто не понимал, о чём я говорю. А в его глазах появилось выражение, которое я видела лишь однажды — когда он впервые признался мне, что наш брак был не просто спасением, не просто договором, а чем-то большим, чем он сам ожидал.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Потом.

Я кивнула и обернулась.

Эйдан стоял на пороге избы, всё ещё опираясь на костыль, и его лицо было бледным, как снег. Он смотрел на нас — на меня и Ингвара, — и в его глазах я видела то, что не хотела видеть: боль, ревность, отчаяние, и что-то ещё, что-то, что заставило моё сердце сжаться.

— Алёна, — произнёс Ингвар уже спокойно. — Почему он здесь?

Я смотрела на Эйдана, и в моей груди поднималась буря.

— Случайно упал в этом лесу во время полёта. Судьба любит шутить надо мной. А это мой муж, — обратилась я уже к Эйдану. — Ингвар. Отец Тима. Древний дракон, повелитель северных земель. И именно он спас меня, когда ты вышвырнул меня умирать.

Эйдан закрыл глаза.

А Ингвар, стоявший рядом, снова напрягся, услышав эти слова, и я поняла, что этот вечер ещё не закончился, что самое трудное ещё впереди, и что мне придётся объяснять двум драконам то, чего я сама до конца не понимала.

Глава 12

ЭйданЭйдан стоял на пороге избы, опираясь на костыль, и смотрел на драконе, которого никогда не видел прежде, но о котором слышал столько, что казалось, будто они знакомы целую вечность. Ингвар. Древний дракон, повелитель северных земель, легенда, которая ходила среди смертных, имя, которое произносили шёпотом, потому что произносить его громко считалось дурным знаком. Эйдан знал о нём с детства, с тех самых пор, как впервые услышал истории о драконах, которые становились сильнее с каждым прожитым веком, но платили за это безумием. Старость для дракона никогда не означала немощь, она означала нечто иное — неукротимую импульсивность, непредсказуемость, ярость, которая вспыхивала от одного неверного слова, от одного косого взгляда, и однажды сжигала своего носителя изнутри, превращая его в пепел. Ингвар был именно таким. Он был очень стар, настолько стар, что никто уже не помнил, сколько ему лет, и все были уверены, что он давно сгинул, сгорел в собственном пламени, потому что утратил свою истинную.

Эйдан слышал эту историю. Она передавалась из уст в уста, обрастая подробностями, которые делали её ещё более мрачной и трагичной. Жена Ингвара погибла от рук убийцы, и это было не случайное нападение, не глупая ошибка, не роковое стечение обстоятельств. Это было спланированное убийство, холодное и расчётливое, и его целью было не просто лишить Ингвара жены, а добраться до него самого. Убийцы знали, что смерть истинной для дракона — это не просто потеря, это удар, от которого невозможно оправиться. Они хотели, чтобы Ингвар сломался, чтобы он потерял контроль, чтобы его дракон вышел из-под власти человеческого разума и уничтожил всё вокруг, включая самого себя. И они добились своего. Дракон исчез. Ходили слухи, что он сгинул, что его больше нет, что он растворился в небытии, как растворяются в огне те, кто не может смириться с утратой.

А оказалось, что он жив.

И не просто жив — он стал мужем Алёны.

Эйдан чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное, тяжёлое, что-то, что он не мог и не хотел называть ревностью, потому что ревность была бы слишком мелким, слишком человеческим чувством для того, что происходило сейчас в его груди. Он смотрел на Ингвара, на то, как этот древний дракон держит Алёну за талию, как его рука лежит на её спине, как он смотрит на неё с такой теплотой, с такой нежностью, которая не вязалась с его грозной репутацией, и Эйдан понимал, что проиграл. Проиграл задолго до того, как появился здесь, задолго до того, как упал в этот лес, задолго до того, как снова увидел её.