Он был намерен вернуть её. Во что бы то ни стало. Но теперь, глядя на Ингвара, глядя на то, как этот древний, могущественный, опасный дракон обнимает его истинную, Эйдан понимал, что это будет не просто трудно. Это будет почти невозможно.

— Тимурчик, выходи! — крикнула Алёна, всё ещё обнимая своего громилу, и её голос прозвучал громко, звонко, с той самой интонацией, которую Эйдан помнил по тем далёким дням в замке, когда она была счастлива.

Из-за сугробов показался мальчишка.

Эйдан смотрел на него, и внутри него что-то противилось, что-то кричало, что-то отказывалось принимать то, что видели глаза. Неужели он на самом деле был сыном Ингвара? Неужели Алёна, попав в ссылку, моментально забеременела от другого дракона и вышла за него замуж? Неужели она так быстро забыла его, так быстро нашла замену, так быстро построила новую жизнь, в которой ему не было места? В голове не укладывалось. Вот так жажда жизни! Вот так сила воли! Она не сломалась, не сдалась, не погибла в том заснеженном краю, куда он её отправил. Она выжила и нашла другого.

И тут же Эйдан ощутил, как его дракон недовольно заворочался, зарычал, обвиняя во всём человеческую суть. Зверь, который молчал все эти годы, который наказывал его за предательство, за отказ от истинной, за глупость, теперь подал голос. Он рычал, он метался, он требовал, чтобы Эйдан исправил то, что натворил, чтобы он вернул свою пару, чтобы он сделал хоть что-то, что могло бы искупить его вину. Но Эйдан не знал, что делать. Он не знал, как исправить то, что уже нельзя было исправить.

Он хорошо понимал, что сам виновен в своих бедах. Алёна созналась ему добровольно, что она не Магда, что она попала в чужое тело по воле случая, что она не планировала ничего дурного и не желала зла ни ему, ни той женщине, чьё имя она носила. Она могла бы молчать всю жизнь, могла бы продолжать играть роль Магды, могла бы врать ему до самого конца, и он никогда бы не узнал правды. Но она не стала. Она открылась ему, она доверилась ему, она рассказала ему всё, потому что верила, что он поймёт, что он примет её, что он полюбит её такой, какая она есть. А он не оценил её честности. Он наказал её за то, в чём она не была виновна. Он запер её в подвале, он морил её голодом, он угрожал ей, он вышвырнул её в заснеженный край, зная, что она может погибнуть. Вряд ли она планировала попадать в чужое тело. Вряд ли она хотела оказаться в этом мире, среди драконов и магии, без дома, без семьи, без всего, что было ей знакомо. Она была жертвой, а он обошёлся с ней как с преступницей.

Тем временем мальчишка опять прижался к Ингвару.

Эйдан смотрел на них, и что-то внутри него сжималось, что-то болело, что-то отказывалось верить в то, что он видел. Ингвар взял мальчика на руки, прижал к себе, и в его движениях была такая осторожность, такая бережность, такая отцовская нежность, которая не оставляла сомнений. Видимо, и впрямь отцовские чувства были сильны в этом древнем драконе. Он любил этого ребёнка. Он любил его так, как любят родного сына. И Тим отвечал ему тем же, обнимал его за шею, улыбался, что-то говорил, и Эйдан видел в его глазах то, чего никогда не видел в глазах собственных детей, потому что у него не было детей, потому что он никогда не позволял себе даже думать о них.

Алёна тем временем уже дрожала от холода. Она вышла из дома в одной рубашке, наспех наброшенной на плечи, и теперь стояла на морозе, и её кожа покрылась мурашками, и дыхание вырывалось облачками пара. Эйдан смотрел на неё, и в его груди что-то переворачивалось от того, что он видел. Она была прекрасна. Она была сильна. Она была жива. И она была чужой.

— Алёна мёрзнет, — произнёс Эйдан, и его голос прозвучал ровно, спокойно, без эмоций, хотя внутри него всё кипело.

Он скрылся в доме, не дожидаясь ответа, не желая видеть то, что произойдёт дальше. Он не видел, каким ревнивым взглядом проводил его Ингвар, как древний дракон обнял жену рукой и подтолкнул к дому, как он пошёл следом, неся на руках Тимура, как он закрыл за собой дверь и посмотрел на Эйдана так, словно предупреждал, что не потерпит никаких посягательств на то, что принадлежит ему.

Эйдан стоял у окна, спиной к комнате, и смотрел на лес, на тёмные стволы сосен, на снег, который лежал на ветвях, на небо, которое медленно затягивалось тучами. Он слышал, как за его спиной Ингвар что-то тихо говорит Алёне, как Тим смеётся, как потрескивает огонь в очаге. Он слышал чужую жизнь, чужое счастье, чужую семью, и в этот момент он впервые по-настоящему понял, что значит потерять всё.

Его дракон снова зарычал, и в этом рыке было столько боли, столько отчаяния, столько ярости, что Эйдан с трудом удержался на ногах. Зверь требовал действий, требовал, чтобы он боролся, чтобы он вернул свою истинную, чтобы он доказал, что достоин её. Но Эйдан не знал, как это сделать. Он не знал, с чего начать. Он не знал, есть ли у него вообще шанс.

Он смотрел в окно и думал о том, что, возможно, ему следовало бы уйти. Прямо сейчас, пока не стало ещё хуже. Собрать остатки сил, обратиться в дракона, улететь и больше никогда не возвращаться. Но он знал, что не сможет. Не сможет уйти, не сможет оставить её, не сможет смириться с тем, что она принадлежит другому. Он останется. Он будет бороться. Даже если это бессмысленно. Даже если это разобьёт ему сердце.

Он обернулся.

Ингвар сидел на лавке, держа на коленях Тима, и что-то рассказывал ему тихим, спокойным голосом. Алёна стояла у очага, спиной к Эйдану, и помешивала что-то в горшке. Она больше не дрожала, она согрелась, и на её плечах теперь лежала тёплая шерстяная шаль, которую Эйдан не видел раньше. Наверное, Ингвар принёс. Наверное, он всегда приносил ей тепло.

Эйдан смотрел на них, и в его груди что-то сжималось, что-то болело, что-то рвалось на части. Он хотел подойти к ней, хотел коснуться её руки, хотел сказать ей, что сожалеет, что готов на всё, чтобы искупить свою вину, что любит её, что не может без неё жить. Но он не двигался. Он просто стоял и смотрел, и в этот момент он понял, что значит быть чужим для истинной.Он был здесь только потому, что Алёна оказалась слишком доброй, слишком милосердной, слишком человечной, чтобы оставить его умирать в лесу. Она спасла ему жизнь, но она не вернула ему своё сердце. И, возможно, никогда не вернёт.

Эйдан закрыл глаза и прислонился спиной к холодной стене. Он слышал, как Тим что-то спрашивает у Ингвара, как тот отвечает, как Алёна тихо смеётся над их разговором. Он слышал чужое счастье, и в этот момент он понял, что самое страшное наказание для дракона — это не молчание зверя, не потеря силы, не изгнание. Самое страшное наказание — это видеть свою истинную счастливой с другим и понимать, что ты сам в этом виноват.

Он открыл глаза и посмотрел на Алёну.

Она стояла у очага, и огонь бросал тёплые блики на её лицо, и в этом свете она казалась такой красивой, такой далёкой, такой недосягаемой, что у Эйдана перехватило дыхание. Он смотрел на неё и думал о том, что, возможно, ему следовало бы сказать ей всё. Прямо сейчас. При Ингваре, при Тимуре, при всех. Сказать, что он любит её, что он ошибся, что он готов на всё, чтобы вернуть её. Но он не мог. Не потому, что боялся Ингвара, не потому, что боялся осуждения, а потому, что боялся услышать её ответ.

Он боялся, что она скажет «нет».

И потому он молчал.

Глава 13

Алёна

Я чувствую, как воздух в домике буквально искрит от напряжения, и это ощущение настолько плотное, настолько осязаемое, что, кажется, ещё немного — и между двумя драконами вспыхнет пламя, которое я уже не смогу погасить ни словом, ни прикосновением, ни тем умением, которое когда-то спасло Ингвара от самого себя. Я стою у очага, спиной к огню, и смотрю на них обоих, и в моей груди поднимается чувство, от которого хочется закричать, замахать руками, разорвать это молчание, которое повисло в комнате, как туча перед грозой. Ингвар не сводит глаз с Эйдана, и в его взгляде нет ни капли понимания, ни капли снисхождения, ни капли того спокойствия, которое он обычно бережёт для меня и для Тима. Он смотрит на моего истинного так, как смотрят на врага, который осмелился переступить границу его территории, и в этом взгляде читается предупреждение, ясное и недвусмысленное: не смей покушаться на то, что принадлежит мне.