— Я знаю, — отвечает он, и в его голосе нет обвинения, нет злости, нет упрёка.

Я смотрю на мужа, и не в силах произнести то, что вертится у меня на языке. Я не могу сказать ему, как сожалею о том, что закрыла собой Эйдана от него. Я не могу признаться, что в тот момент что-то внутри меня, что-то древнее, что-то, что я не контролирую, заставило меня броситься между ними. Я не могу объяснить, почему я защитила другого мужчину от собственного мужа.

И потому я спрашиваю другое:

— Ты не пострадал?

— Нет, конечно, — отвечает муж, и в его голосе слышится что-то похожее на удивление, словно он не ожидал, что я спрошу об этом. Он прижимает меня к себе, крепче, чем раньше, и я чувствую его тепло, его силу, его защиту, которую он всегда мне давал. — Давай спать, надеюсь, завтрашний день будет лучше.

Я соглашаюсь с ним, потому что не знаю, что ещё сказать, потому что устала, потому что хочу забыться, потому что надеюсь, что утро действительно принесёт облегчение. Я закрываю глаза и засыпаю, чувствуя тепло его объятий и надёжность, которую он всегда мне давал, и в этом тепле, в этой надёжности, в этой тишине я нахожу то, что искала весь день, — покой, который, я знаю, будет недолгим.

Глава 21

Ингвар не упрекает меня.

Он не вспоминает о том, что застал в нашем доме моего истинного, не говорит о разбитых дверях, о сорванных с петель креслах, о разбитой вазе, которая стояла на камине с тех самых пор, как я впервые переступила порог этого замка. Он не спрашивает, почему я бросилась между ними, почему закрыла собой Эйдана, почему выбрала его, а не мужа. Он просто молчит, и в этом молчании больше понимания, чем в любых словах, больше прощения, чем я заслуживаю, больше любви, чем я могу принять. Я вижу это по тому, как он смотрит на меня за завтраком, как он передаёт мне чашку с чаем, как его пальцы касаются моих, и в этих прикосновениях нет ни холода, ни упрёка, ни отстранённости. Он просто рядом. Он ждёт, когда моё сердце отзовётся. Он просто даёт мне время.

А я стараюсь доказать ему, что не хочу рушить то, что мы построили.

Я не упоминаю о том, что видела его с другой — с той женщиной, которая, как я теперь понимаю, была лишь тенью, случайным происшествием. Я просто стараюсь быть рядом. Я просто стараюсь показать ему, что он важен для меня, что наша семья важна, что всё, что мы создали, стоит того, чтобы за это бороться.

Мы проводим несколько дней на загородной ферме, вдали от замка, от слуг, от придворных, от всего, что напоминает нам о неприятностях. Там, среди бесконечных снежных полей, среди тишины, которая звенит в ушах, среди чистого, морозного воздуха, мы снова становимся семьёй. Мы кормим морковкой северных оленей, которые подходят к нам без страха, тычутся тёплыми носами в наши ладони, и их дыхание вырывается облачками пара. Тимур с отцом играют в снежки, и их смех разносится над полем, и я смотрю на них, и в моей груди что-то оттаивает, что-то, что замёрзло после той ссоры, после того разговора, после того вечера, когда я предала Ингвара, не успев даже понять, что делаю.

А потом Тимур увлекает и меня в игру, и я бросаю снежок в Ингвара, и он уворачивается, и снег попадает ему за воротник, и он смеётся, и его смех, низкий, раскатистый, наполняет всё вокруг, и я понимаю, что давно не слышала, как он смеётся. Я понимаю, что давно не видела его таким — расслабленным, счастливым, живым. И мне хочется, чтобы это мгновение длилось вечно, чтобы оно никогда не заканчивалось, чтобы мы остались здесь, на этой ферме, среди снегов и оленей, вдали от всего, что может нас разрушить.

Но время идёт, и мы возвращаемся в замок.

Замок встречает нас тишиной и запахом воска от свечей, которые слуги жгут в канделябрах. Тимур убегает в свою комнату, уставший после долгой дороги, и вскоре засыпает, и я знаю это, потому что сама укладывала его, сама поправляла одеяло, сама целовала в макушку. А потом я иду в зимний сад, потому что там я всегда нахожу покой, потому что там я могу дышать, потому что там я чувствую себя собой.

Ингвар приходит следом.

Он садится рядом со мной на диванчик среди подушек, и мягкий свет свечей озаряет его лицо, и в этом свете он кажется моложе, чем есть на самом деле, и я вижу в его чертах что-то, что напоминает мне того мужчину, которого я встретила на рудниках, того, кто грел меня своим огнём, когда я дрожала от холода, того, кто дал мне надежду, когда я потеряла всё. Мы только что поужинали, и теперь лениво пьём чай, и за окном звёздное небо, и в саду пахнет цветами, которые я вырастила своими руками, и мне хочется, чтобы этот вечер никогда не заканчивался.

— Аль, — говорит Ингвар, и его голос звучит глухо, и он шумно дышит, глядя на меня из-под опущенных ресниц, и я вижу, что он волнуется, что ему трудно, что он хочет что-то сказать, но не решается. — Я должен тебе что-то сказать...

Он берёт мою руку своей огромной, и его пальцы такие тёплые, такие сильные, такие надёжные, что я чувствую себя рядом с ним хрупкой, маленькой, и это будоражит мою кровь. Ингвар целует мою руку, прикрыв глаза, и его губы тёплые, мягкие, осторожные, и я чувствую, как по телу разливается тепло, как что-то внутри меня отзывается на его прикосновение, как моё сердце бьётся быстрее. Но тут же метка на плече начинает гореть огнём, словно мне поставили клеймо, словно кто-то изнутри пытается напомнить мне о том, что я не свободна, что я связана, что я принадлежу не только себе.

Ингвар смотрит на меня внимательно, и я знаю, что он чувствует то же самое, что он видит, как я вздрагиваю, как моя рука напрягается в его ладони, как что-то тёмное проходит по моему лицу. Он словно старается прочитать мои мысли, словно хочет понять, что происходит, словно ждёт, что я сама всё объясню.

— Говори, — прошу я, и мой голос звучит тихо, почти шёпотом, и я стараюсь не обращать внимание на боль, на это жжение под кожей, на эту пульсацию, которая становится всё сильнее.

— Ты мне очень дорога, — говорит Ингвар, и его голос звучит так серьёзно, так искренне, что у меня перехватывает дыхание. — Я хочу, чтоб ты всегда помнила об этом. Ты и Тимур важнее всех для меня. Важнее всего. Вы — это всё, что у меня есть. Вы — это всё, ради чего я живу.

Я подаюсь к нему навстречу и обвиваю руками шею, и в этом движении столько благодарности, столько нежности, столько любви, что я сама не ожидаю от себя такой силы чувств. Муж не решился мне сказать о любви. Возможно, драконы делают это лишь раз в жизни, возможно, для них это слишком серьёзное слово, слишком важное, слишком священное, чтобы произносить его так часто, как это делают люди. Но я знаю, что сейчас он мне не врёт. Я знаю, что он говорит правду. Я знаю, что он любит меня так, как умеет, так, как может, так, как позволяет ему его древняя, суровая, гордая натура.

— И я тебя... — говорю я невпопад, потому что слова путаются, потому что чувства переполняют меня, потому что я не знаю, как выразить то, что происходит в моей душе.Я прижимаюсь носом к его щеке, и его кожа тёплая, и от него пахнет дымом и снегом, и я закрываю глаза, и в этом мгновении столько покоя, столько тишины, столько счастья, что я почти боюсь дышать.

Не знаю, что впереди нам приготовила судьба, не знаю, какие испытания ждут нас, не знаю, сможем ли мы преодолеть всё, что встанет на нашем пути. Но в этот вечер я, наверное, чувствую себя счастливой. В этот вечер я чувствую, что всё будет хорошо, что мы справимся, что мы вместе, что мы сильнее, чем кажется.

Метка на плече всё ещё горит, но я стараюсь не думать о ней. Я стараюсь думать только о нём, о муже, о мужчине, который дал мне всё, о драконе, который спас меня, когда я умирала, о человеке, который любит меня так, как я никогда не думала, что меня могут любить.

Я прижимаюсь к нему крепче, и он обнимает меня, и мы сидим так долго, среди цветов, среди звёзд, среди тишины, и я чувствую, как хрупкий мост между нами снова начинает строиться, доска за доской, нить за нитью, шаг за шагом.