— Алёна, — произносит он, и его голос звучит глухо. — Ты о чём вообще?

Меня бросает в жар. Неужели он настолько не уважает меня, что решил устроить этот спектакль и разыграть невиновность?

— О той, с кем тебя видела, Ингвар! — говорю я, и в моём голосе ещё нет гнева, нет обиды, только усталость. — Лично, своими глазами видела, как ты обнимал другую женщину. Что это, если не роман? Я видела вас на улице. И я знаю, что ты проводишь с ней время, что ты даришь ей внимание, которое должен дарить мне. Я не слепая. Я не глупая. И я не собираюсь делать вид, что ничего не происходит. Ты стал часто пропадать!

Ингвар молчит.

Он смотрит на меня, и в его взгляде столько всего, что я не могу разобрать и ещё то, что заставляет моё сердце биться быстрее, хотя я поклялась, что больше никогда не позволю мужчине влиять на меня так.

— Я не понимаю тебя, — говорит он наконец. — Я готов поклясться, что хранил тебе верность с момента нашей встречи.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри меня что-то сжимается.

— Я ведь видела вас, Ингвар! Я понимаю, что мы не истинные друг у друга, понимаю, что тебя может привлечь другая… Только не ври мне, пожалуйста!

— Я бы никогда не сделала этого. А ты?.. — муж смотрит на меня, сощурив глаза, будто так может рассмотреть мою ложь.

Я отворачиваюсь и ложусь на кровать рядом с Тимом, чувствуя, как его тепло согревает меня, как его дыхание успокаивает меня, как его присутствие напоминает мне, ради чего я живу.

Ингвар осторожно ложится рядом. Под его весом кровать скрипит, это не наше ложе в его замке, которое изготовлено по его персональному заказу. Мы лежим рядом, но муж не касается меня, не обнимает.

Я закрываю глаза и жду, когда сон придёт ко мне.

Но сон не приходит.

Глава 15

Эйдан не спал почти всю ночь, и это было не потому, что ему мешал холод или неудобная лавка у печи, а из-за того, что внутри него происходило что-то, чего он не мог ни остановить, ни понять до конца. Он лежал с открытыми глазами, смотрел в тёмный потолок, слушал, как потрескивают угли в очаге, и чувствовал, как его дракон, молчавший долгие годы, молчавший так упорно и так жестоко, что Эйдан уже начал думать, что зверь никогда больше не заговорит с ним, вдруг начал подавать признаки жизни. Это было не словами, не мыслями, не образами, а чем-то более глубоким, более древним, более первобытным — рычанием, которое отдавалось где-то в костях, в крови, в самом сердце его существа. Дракон проснулся. Дракон увидел соперника. И дракон требовал действий.

Эйдан перебирал в голове десятки вариантов, и каждый казался ему хуже предыдущего. Он мог бы попытаться поговорить с Алёной наедине, улучив момент, когда Ингвар отлучится, и сказать ей всё, что накопилось за эти годы, — но он уже пробовал, и она ясно дала понять, что между ними всё кончено. Он мог бы бросить вызов Ингвару, вызвать его на бой, доказать, что он достоин своей истинной, — но это было бы не только глупо, но и самоубийственно, потому что древний дракон разорвал бы его на части, не приложив особых усилий, и тогда Алёна возненавидела бы его ещё сильнее. Он мог бы уйти, исчезнуть из их жизни, оставить их в покое, — но одна мысль об этом вызывала в нём такую боль, такое отчаяние, что он тут же отбрасывал её прочь.

Он не мог уйти. Он не мог остаться. Он не мог ничего.

Дракон рычал, требуя, чтобы он действовал, чтобы он боролся, чтобы он вернул свою пару, и это рычание становилось всё громче, всё настойчивее, и Эйдан чувствовал, как оно заполняет его всего, вытесняя разум, вытесняя логику, вытесняя всё, кроме одного желания — быть рядом с ней, дышать с ней одним воздухом, касаться её кожи, слышать её голос. Он зажмурился и попытался успокоить зверя, но тот не слушал, тот рвался наружу, и Эйдан понимал, что если он не найдёт способ совладать с собой, то может произойти что-то непоправимое.

Он заснул лишь под утро, когда небо за окном начало светлеть, и сон его был тяжёлым, полным смутных образов и тревожных видений. А проснулся он очень скоро, потому что услышал шаги, тяжёлые, уверенные, и голос Ингвара, который что-то говорил Алёне, а потом скрипнула дверь, и в дом ворвался холодный воздух, и всё стихло.

Эйдан открыл глаза и прислушался.

Ингвар ушёл на охоту. Он понял это по тому, как затих дом, по тому, как перестали звучать его шаги, по тому, как ветер, ворвавшийся в открытую дверь, снова стих, когда дверь закрылась. Эйдан приподнялся на локте и посмотрел в сторону спальни. Алёна не появлялась на кухне, хотя время шло, и это было странно, потому что она всегда вставала рано, всегда хлопотала у очага, всегда начинала день с заботы о сыне и о доме.

Эйдан хотел зайти в спальню, потому что беспокоился, потому что хотел убедиться, что с ней всё в порядке, потому что дракон внутри него требовал, чтобы он был рядом с ней. Он поднялся с лавки, опираясь на костыль, и сделал несколько шагов, но наткнулся на маленького Тима, который стоял в дверях кухни и смотрел на него с серьёзным, почти взрослым выражением лица.

— Доброе утро! — сказал мальчик, и в его голосе прозвучала такая твёрдость, что Эйдан невольно остановился. — Папа сказал, чтоб я к маме тебя не пускал!

Эйдан замер.

Он смотрел на этого маленького мальчика, который стоял перед ним, скрестив руки на груди, и в его глазах было столько решимости, столько готовности защищать мать, что что-то внутри Эйдана дрогнуло. Он судорожно вздохнул и снова обратился к своему дракону, к тому зверю, который рычал всю ночь, требуя действий, к тому зверю, который молчал долгие годы, наказывая его за предательство. Он спросил его о том, что мучило его больше всего, о том, что не давало ему покоя ни днём, ни ночью, о том, что он боялся признать даже самому себе.

И наконец-то зверь перестал изводить человеческую суть.

Эйдан почувствовал это внезапно, как удар, как вспышку, как что-то, что пронзило его насквозь и заполнило всё его существо. Он почувствовал связь. Ту самую связь, которая возникает между драконом и его потомством, ту самую связь, которую он так долго отрицал, так долго не хотел признавать, так долго боялся. Он чувствовал, что Тим — его сын. Плод его истинной связи с Алёной. Кровь его крови. Плоть его плоти. Он прикрыл глаза и облегчённо выдохнул, и в этом выдохе было столько всего — радость, боль, раскаяние, надежда, — что он сам не смог разобрать, что именно переполняет его.

Если так, то Тим тоже должен ощутить связь с отцом. Его дракон, пусть ещё маленький, пусть ещё спящий, должен подсказать ему это. Эйдан опирался на костыль, смотрел на мальчика, и в его глазах было столько нежности, столько тоски, столько отчаянной любви, что он сам удивился тому, что способен на такие чувства. Он протянул руку и погладил Тима по голове, осторожно, бережно, как касаются чего-то драгоценного.

— Ты молодец, защищаешь маму, — сказал он, и его голос звучал мягко, почти неслышно. — Так и надо! Я просто волновался, всё ли в порядке у вас.

Тим посмотрел на него, и в его глазах промелькнуло что-то, что Эйдан не смог разобрать.

— Конечно! — заявил мальчик, и в его голосе было столько бесхитростной уверенности, что сердце Эйдана сжалось, словно в тисках. — Ведь с нами папа!

Эйдан закрыл глаза.

Он не знал, что ответить. Он не знал, как объяснить этому маленькому мальчику, что он его отец, а не Ингвар, что он тоже имеет право на любовь, что он тоже хочет быть рядом. Он не знал, как сказать ему, что ошибся много лет назад, что предал его мать, что был жесток и несправедлив. Он не знал, как попросить прощения у ребёнка, который ещё не понимает, что такое предательство.

А вскоре вернулся Ингвар.

Он пришёл с богатым уловом, с двумя крупными зайцами и несколькими птицами, которые висели у него на поясе, и в его движениях была такая уверенность, такая сила, что Эйдан невольно почувствовал себя ещё более жалким, ещё более слабым, ещё более ненужным. Алёна к тому моменту уже проснулась, принесла воду, стала готовить еду, и она избегала встречаться взглядом с Эйданом, словно его присутствие причиняло ей боль. А Ингвар, освежевав добычу, вошёл в дом и сказал, и его голос звучал ровно, спокойно, без тени враждебности: