Я возвращаюсь домой, оглушённая, и брожу по замку, и стараюсь не показывать Тиму своё состояние, но он всё видит, потому что дети всегда видят больше, чем мы думаем. Он смотрит на меня своими серо-голубыми глазами, и в них столько понимания, столько сочувствия, что мне хочется обнять его и заплакать, но я не позволяю себе этого, потому что я сильная, потому что я должна быть сильной, потому что если я сломаюсь, то кто позаботится о нём.

К вечеру появляется Ингвар.

Он говорит, что летал в столицу на встречу с Советом империи, и я хочу ему верить, я очень хочу ему верить, но сомнения мучают меня, они грызут меня изнутри, они не дают мне покоя. Я пытаюсь найти ответы во взглядах Ингвара, в его движениях, в его словах, но он немного хмур, и это хмурое выражение не сходит с его лица, и я не знаю, что оно означает.

— Ингвар, у нас всё в порядке? — не выдерживаю я и спрашиваю мужа, и мой голос звучит тихо, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово отдаётся эхом.

— Да, милая, конечно, — отвечает он, и он улыбается мне, но я вижу, как напряжены его плечи, как сжаты его челюсти, как что-то тёмное прячется в его глазах.

Я хочу спросить больше. Я хочу рассказать ему о том, что сказала Улла, о том, что я видела на ярмарке, о том, что метка на моём плече продолжает гореть, о том, что я чувствую, что что-то не так, что что-то происходит за моей спиной, что что-то угрожает нашей семье. Я хочу, чтобы он объяснил мне, что происходит, чтобы он успокоил меня, чтобы он сказал, что всё это — ошибка, что я придумываю, что я схожу с ума, что на самом деле всё хорошо.

Но я не успеваю ничего сказать.

Потому что почти сразу раздаётся стук в двери, резкий, настойчивый, неожиданный, и я вздрагиваю, и Ингвар вздрагивает, и мы оба смотрим на дверь, и в этом взгляде столько всего, что я не могу разобрать.

— Кто это может быть? — шепчу я, но муж уже идёт к двери, и его шаги звучат гулко в тишине замка, и я чувствую, как что-то внутри меня сжимается от дурного предчувствия.

Он открывает дверь.

Глава 24

Ингвар возвращается ближе к ночи, когда я уже извелась и перебрала в голове тысячи причин, почему его могли вызвать в Канцелярию тайных дел, и ни одна из этих причин не была хорошей. Мужчины в форме, которые пришли за ним во время ужина, не сказали ни слова о том, что происходит, они просто вошли в замок, холодные и молчаливые, как сама зима, и потребовали, чтобы лорд Ингвар проследовал с ними. Муж поцеловал меня в висок, и в этом поцелуе было столько спокойствия, столько уверенности, что всё обойдётся, что я почти поверила ему, почти убедила себя, что ничего страшного не происходит, что это просто формальность, что это какая-то проверка, какие бывают у всех. Но когда дверь за ним закрылась, когда шаги стихли в глубине коридора, я осталась одна, и волнение нахлынуло на меня с такой силой, что я не могла найти себе места, не могла ни сидеть, ни стоять, ни дышать. Я ходила по гостиной из угла в угол, я смотрела на огонь в камине, я пыталась читать, но буквы расплывались перед глазами, и я не понимала ни слова. Я ждала, и время тянулось бесконечно, и каждая минута казалась мне часом, и каждая секунда была наполнена дурными предчувствиями, которые я не могла ни прогнать, ни заглушить.

Когда он наконец возвращается, я с облегчением выдыхаю, и это облегчение такое сильное, такое всепоглощающее, что у меня подкашиваются ноги. Но Ингвар выглядит очень хмуро, и это хмурое выражение не сходит с его лица даже тогда, когда он видит меня, даже тогда, когда он пытается улыбнуться, даже тогда, когда он говорит, что всё в порядке. Я знаю его слишком хорошо, чтобы поверить в эту улыбку, чтобы поверить в это спокойствие, чтобы поверить в то, что он хочет, чтобы я поверила.

— Что случилось? Почему тебя вызывали? — спрашиваю я сразу же, как только он входит, и мой голос дрожит, и я не пытаюсь это скрыть, потому что волнение сильнее меня.

— Глупости какие-то, — отмахивается он, но я вижу, что это ни разу не так, что за этими словами прячется что-то серьёзное, что-то опасное, что-то, о чём он не хочет мне рассказывать. — Утром меня снова ждут на допрос.

— Допрос?! — переспрашиваю я, и моё сердце пропускает удар. — Как свидетеля?

Ингвар молчит, и в этом молчании я слышу ответ, который он не хочет произносить. Его зрачок вытягивается в тонкую полоску, выдавая то, что на самом деле у мужа на душе, и я вижу, как что-то тёмное, что-то древнее, что-то опасное просыпается в его взгляде.

— Нет, Аль, — говорит он наконец, и его голос звучит глухо. — Не бери в голову. Идём спать.

И тут же, противореча себе же, он заключает меня в объятия и глубоко вдыхает мой запах, и я знаю, когда он так делает — когда нужно успокоиться, чтобы не случилось беды, когда нужно взять себя в руки, когда нужно не дать дракону вырваться наружу. Я прижимаюсь к нему, обнимаю его, чувствую, как его сердце бьётся под моими ладонями, и в этом ритме столько всего, что я не могу разобрать: гнев, страх, нежность, отчаяние.

— Я там чуть не вспылил, — говорит он, отпуская меня, и в его голосе слышится горькая усмешка. — Они умеют выводить из себя идиотскими вопросами...

Мы идём в спальню, и я держу его за руку, и его ладонь такая тёплая, такая надёжная, такая знакомая, что мне хочется верить, что всё будет хорошо, что всё обойдётся, что это просто недоразумение, которое разрешится само собой.

— Они ведь знают, что рискуют жизнью? — спрашиваю я, и в моём голосе слышится не страх, а что-то похожее на предупреждение.

Ингвар пожимает плечами, будто я спросила его о какой-то ерунде, будто речь идёт не о его жизни, не о его свободе, не о его будущем. Он вообще старается вести себя максимально беззаботно, но я вижу, что это даётся мужу с трудом, что за этой беззаботностью прячется напряжение, которое он не хочет показывать, которое он бережёт для себя, которое он не хочет взваливать на меня.

Нам обоим не спится этой ночью. Я лежу рядом с ним, смотрю в потолок, слушаю, как он дышит, и чувствую, как между нами висит что-то несказанное, что-то важное, что-то, что нужно произнести, но я не решаюсь. Я не решаюсь рассказать ему о том, что мне сказала Улла, о том, что его видели с другой женщиной, о том, что рыжие волосы мелькнули в толпе. На ночь не хватало только скандала, только ссоры, только новых ран, которые мы нанесём друг другу словами, которые потом не забудутся, которые останутся между нами, как трещины в камне.

Утром за завтраком я тоже не поднимаю эту тему, потому что Ингвару предстоит общаться с дознавателем, потому что я не хочу выводить его из равновесия, потому что я боюсь, что если он разозлится, если он потеряет контроль, если его дракон вырвется наружу, то всё станет только хуже. Я обнимаю его и целую, как добропорядочная жена, как женщина, которая верит своему мужу, как человек, который не сомневается ни в чём. А у самой на душе кошки скребут от дурных предчувствий, и метка на плече горит, пульсирует, напоминает о себе, и я не знаю, что это означает, не знаю, чего она хочет, не знаю, к чему она меня ведёт.

Чтобы развеяться, я иду на прогулку с Тимуром. Мы решаем посетить парк ледяных скульптур, о котором только и разговоры вокруг, потому что это самое знаменитое место в городе в эти дни, потому что там собираются все, потому что там можно забыть о своих проблемах, хотя бы на время. Сын бегает и резвится, удивляясь мастерству скульпторов, а я не спеша шагаю по заснеженной аллее, смотрю за сыном и думаю о своём, о том, что происходит в моей жизни, о том, что происходит в моей душе, о том, что происходит в моей семье. Ледяные фигуры, которые окружают нас, сверкают на солнце, переливаются всеми цветами радуги, и в этом сверкании есть что-то завораживающее, что-то, что заставляет забыть о холоде, о тревоге, о страхе.

И вдруг я вижу знакомую фигуру.

Сердце делает скачок, становится трудно дышать, и я останавливаюсь, потому что не верю своим глазам, потому что не могу поверить в то, что вижу. Впереди, среди ледяных скульптур, среди толпы, стоит Ингвар. Мой муж. Мой дракон. Мой защитник. Он стоит поодаль, не в толпе, но и не прячется, и рядом с ним — рыжеволосая женщина, которая хохочет, кокетливо поправляет ему плащ, а потом свой капюшон. Я смотрю на них, и в моей груди что-то обрывается, что-то умирает, что-то рассыпается на осколки, которые уже не собрать.