Я потёр глаза. Поискал взглядом место, куда можно было бы присесть. Люба хлопнула с левой стороны от себя по кушетке ладонью. Я, сделав шаг, обогнув Марину, тяжело опустился. Посмотрел на свою мелочь, закинул руку и притянул её к себе. Поцеловал в висок.

– Прости меня. Прости. — Произнёс я, задыхаясь. – Прости, мой малыш, пожалуйста.

– Пап, ну ты чего? Ты чего? Как будто прощаешься?

– Да не прощаюсь. Просто как вспомню, что мы поругались перед этим…

Марина посмотрела на меня каким-то странным взглядом, со смесью непонимания и шока. Я мотнул головой, намекая на то, что не до объяснений сейчас.

– Пап, ну ты чего? – Посмотрела на меня Люба, и у самой слезы потекли из глаз.

– Да ничего. Ничего. Старый я становлюсь. Паникую почём зря. Этот дебил ещё: “в машине один выживший”. Ну не идиот ли? – Недовольно буркнул и провёл ладонью по глазам.

Гадское чувство внутри расползалось, что я мало что в принципе в этой жизни контролирую.

Любу отпустили через час с небольшим. Маринка переехала на Аксакова, поэтому в загородный дом никто не решил возвращаться. Я привёз их, и Люба, неловко потоптавшись, спросила:

– А ты поднимешься?

Да, надо бы было бы подняться, но по взгляду Марины я понял, что если я поднимусь – меня в этой квартире и похоронят.

– Нет. Я поеду. Поеду. — Произнёс сдавленно дыша.

Люба дёрнулась ко мне и уткнулась носом в шею. Повисла на ней, закинув руку на плечо.

– Я так испугалась, пап.

– Прости. Прости, мой малыш. – Попросил я и тяжело вздохнул.

Люба сдавила кончиками пальцев мою ладонь, и я постарался улыбнуться. Но гримаса, которая образовалась на лице, явно не говорила ничего хорошего. Люба быстро постаралась дойти до подъезда, а я, вздохнув, нахмурил брови и уточнил:

– А ты чего из дома-то съехала?

Марина, как будто бы только что мы с ней не делили одно горе на двоих, поджала губы и вскинула подбородок.

– Семейное гнездо тебе оставила. Плодитесь и размножайтесь, господин Рюрикович.

Марина

Бывают такие дни, которые хочется отмотать назад.

А бывают в противовес этому такие дни, которые хочется, чтобы никогда не наступали.

Люба спала в северной спальне с видом на Набережную. А я пила третью чашку ромашкового чая, чтобы просто успокоиться. Это был такой ужас, который я не желаю ни одной из матерей пережить, это был настоящий кошмар. Я даже сейчас, зная то, что Люба дома, все нормально, все хорошо, она спит, каждые пятнадцать минут вставала и проверяла, как она спит, потому что меня трясло.

По телевизору на региональном канале показывали сводку новостей о большой аварии на южном мосту. Пострадавших безумно много. И умершие тоже были. Я, как идиотка, раз за разом перелистывала программу новостей. Понимала от чего меня уберёг Бог. И когда совсем стало невыносимо, я сидела и молилась, благодарила господа за то, что с моим ребёнком ничего не случилось.

Когда приехали, я позвонила Андрею, позвонила Вадиму, предупредила, что все нормально, Люба нашлась, все хорошо, а Люба сама тараторя, объясняла мне какие-то глупые вещи.

— Мам, мам, там вообще все очень странно, там непонятно. Папа живёт как будто бы с Назаром, но в то же время появляется у него эта Ляля, потом Назар живёт с Лялей. Я вообще не поняла, в каких они отношениях.

Я ничего не хотела уточнять, но её щепет был для меня самой лучшей музыкой. Я просто хотела, чтобы мой ребёнок был со мной, чтобы у неё все было хорошо и мне было абсолютно без разницы, о чем она говорит.

— Я поехала, потому что… Потому что я не хочу по другому, я знаю нашего папу. Он не мог. Ну как так? Это же получается, мам, он пять лет изменял. Мам, ну он не мог пять лет изменять, понимаешь?

И когда Люба об этом говорила, у неё слезы кипели на глазах.

— Одно дело сходить там, переспать с кем-то, кто не требует никакого временного отвлечения, а другое дело это как папа, когда вторая семья. Мам, у него не было столько времени, чтобы вторую семью содержать, ребёнка растить. И все в этом духе. Не было. Да и сейчас, мам, знаешь, как-то я тоже не посчитала, будто бы он счастливый отец семейства.

Я её гладила по волосам. Успокаивала. Я не собиралась её ни в чем разубеждать. Вот все, что она тараторила, пусть так оно и было, если ей от этого легче, пожалуйста. Она хотела верить в то, что папа хороший, я не собиралась сейчас развенчивать эти мифы. Пусть у неё папа будет хорошим, пусть она будет считать, что это происки врагов, и все в этом духе. А потом она стала дремать.

— Мне что-то вкололи, наверное, обезболивающее, я не уточнила, потому что я испугалась, у меня ещё телефона нет, я хотела тебе набрать, а мобильника нет. — Раз за разом повторяя, что с ней произошло, мне казалось, что Люба проживает это снова и снова. И когда она уснула, я молилась.

Потому что никакому родителю я не пожелаю пережить такое.

И поэтому весь этот день мне хотелось промотать вперёд, чтобы он даже не наступал.

Спать я пошла ближе к четырем утра. А когда в девять зазвенел будильник, я наплевала на все и отключила его, сходила, проверила дочь, посмотрела на то, как она сладко спит.

Нет, я не собиралась ни поднимать её, ни что-то спрашивать, спит и спит.

В районе полудня Люба тихонько выползла со своей спальни. И ударившись локтем о проем в кухне ойкнула.

— Будь осторожней, пока у тебя кости не срастутся. Будь осторожней.

— Мама, как купаться-то теперь? — Задала животрепещущий вопрос, и я пожала плечами.

— Ну как, садишься, я голову помою тебе, потру тебя, но гипс мочить нельзя, на то он и гипс…

У Любы глаза расширились от ужаса. Она замотала головой, не веря в то, что я это говорила.

— Ну а как же?

— А вот, ну вот так, малыш, никто не застрахован.

После обеда приехал Вадим. Посмотрел на загипсованную руку и присвистнул.

— Ну, ты, если сама не можешь нормально ничего сделать, ты уж звони, как-то я организую все.

Люба фыркнула. Вадим вроде бы такой у нас правильный, мягкий, а вместе с тем подкалывал иногда жёстко.

— Батя конечно, вообще в состоянии нестояния… — вечером сказал Андрюха.

Я пожала плечами.

— Так по поводу чего вчера собирались?

— А знаешь, что самое интересное, мы так и не узнали, просто пришли как будто бы пожрать, может быть что-то важное было, но то ли отец передумал, то ли это оказалось не настолько важно.

Я вздохнула и покачала головой.

Когда Андрей уезжал, заглянул Архип. Почесал затылок и вздохнул.

— Люб, ну ты даёшь… — Тяжело произнёс он и уставился на меня. Я так подозревала пока вереница всех страждущих не пройдёт, никто не будет в спокойствии.

— А как у вас вчера вечер прошёл? — Спросила Люба и криво улыбнулась.

— Да в баню этот вечер! Сидел, набухивал Шишкина в надежде на то, что сможем с ним компанию одну прокрутить, а эта сволочь протрезвела и ничего, ни черта не помнит, — зло выругался Архип и стрельнул в меня глазами. Я в непонимании подняла брови, намекая на то, что не представляю вообще, о ком он говорит.

Когда Люба ушла в свою спальню, Архипп, пожав плечами, уточнил:

— Ну и говорят, общее горе сближает…

— Если ты не хочешь быть посланным, то лучше не начинай…

— Марин, да чего посланным, чего посланным-то? Все у тебя вот так вот интересно складывается. А вчера, когда я звонил, я думал, у Егора там инсульт случится. Но нет, вы же семья, вы всегда вместе. И вот что ты мне предложишь с этим делать?

— Слушай, мы семья, когда дело касается детей. Во всем остальном делайте что хотите. Я не собираюсь ни под кого подстраиваться. И уж точно я не собираюсь ничем таким заниматься в угоду вашего бизнеса.

— Ой, дурная, — тяжело вздохнул Архипп, — вот не будь ты такой дурной, ты бы давно, может быть, раскрутила Егора и все бы у него узнала, а то ходит, как попка попугай «мой ребёнок, мой ребёнок», да не его это ребёнок! Я не слепошарый!