Андрей тряхнул волосами и заправил их назад. Посмотрел недовольно на меня и на Любу, которая дышала тяжело и не верила брату. Я тоже держалась из последних сил.

– Пройдём в холл. Ляля, ты меня услышала! – Бросил коротко Андрей и шагнул вперёд.

Люба смерила любовницу отца недовольным взглядом и прошипела:

– А я так и знала, что эта история шита белыми нитками. Дура! – Бросила дочь обидчиво, и я, перехватив её за талию, развернула.

Мы двинулись за Андреем.

– И что это сейчас здесь было? – Спросила я, когда мы оказались в холле этажа.

– Это сейчас было то, что одна неуёмная девица не знает, куда своё межножье пристроить, только чтобы не отрываться от кормушки. К Назару она не приблизится. Я нанял няньку. Ничего страшного с мальчишкой не произойдёт, поживёт какое-то время у меня. Потом отец, дай Бог, оклемается. Я не верю в то, что какой-то инсульт может свалить Донского. Много чести для какой-то болячки.

Я вздохнула и поджала губы, намекая на то, что слабо верилось в эту пламенную речь.

– А я так понимаю, ты решила наступить себе на гордость и все-таки приехать?

– Нет, ты неправильно понимаешь. Я приехала, потому что привезла сюда Любу, и все на этом.

Я отвернулась и фыркнула.

Да, старший перенимал всю линию поведения, что Егора, что Архипа. Я не представляла, в кого Вадим и почему он такой эмпатичный. Нет, точнее, представляла как раз-таки. Именно из-за того, что он младший сын, поэтому он настолько умел тонко чувствовать, понимать – интуиция работала.

– Если хотите повидать отца, пройдёмте в палату.

– А Вадима почему не пустили?

– Потому что никого не пускали. Он приехал не в самый удачный момент. – Бросил Андрей.

И когда мы вернулись к палате, Ляли уже не было. Старший покачал головой и сквозь зубы выругался. Смысл ругательств я не поняла.

Зайдя в палату, старалась не смотреть на Егора и просто пройдя, села в кресло. Люба приблизилась к койке, положила ладонь на руку отца и постаралась потрясти.

– Не тряси. Он не придёт в себя. Он ещё ни разу нормально не пришёл в себя. Только глаза открывает. – Андрей потёр переносицу и тяжело вздохнул.

– У тебя Вадим спросил, чем он может тебе помочь, а ты все фыркаешь.

– Да я не знаю, чем он может мне помочь. Не знаю. – Зло произнёс Андрей. – Если бы я сам знал, чем мне помочь.

Я старалась не смотреть на Егора, на то, как побледнел он весь и даже схуднул за эти полтора суток. В душе просыпалась дебильная жалость. Хотелось сделать что-то правильное во всей этой ситуации. Но правильно я себя сейчас вела тем, что так абстрагировалась от этой проблемы.

– Пап, пап, ну ты чего, пап? – Люба не прекращала теребить руку отца и старалась добиться того, чтобы он открыл глаза.

– Какие прогнозы? – Спросила я у Андрея, закидывая ногу на ногу и тяжело вздыхая.

– Восстановиться должен. Новый препарат работает хорошо, раз после такого потрясения он уже приходил в себя, открывал глаза. Это очень хорошо. Так что остаётся надеяться на то, что все будет в более правильном ключе развиваться. Да, восстановление будет долгое. Но там и физиотерапевт, мануальщики. Пока трудно сказать, задета ли моторика.

Но я и так знала, что задета. Потому что инсульт – это такая вещь, хоть и излечимая на данный момент, но она все равно очень неплохо бьёт по организму. Точнее, она бьёт фатально.

Андрей раздражался. Его все бесило. В том числе и моё недовольное лицо.

Ему-то как хотелось, чтобы мама приехала и хотя бы эту проблему с его плеч сняла. А я не понимала, почему должна снимать с кого-то ответственность. Мне казалось, что после развода я никому уже ничего не должна.

– Ладно, вы здесь сидите, а я пойду переговорю с главврачом. Будем стараться выкрутить ситуацию.

Когда Андрей исчез за дверью, Люба посмотрела на меня.

– Мам, почему? Почему он не приходит в себя?

Я вздохнула, пожала плечами.

– В любом случае, Люб, ты слышала прогноз – все должно быть хорошо. Если ты хочешь остаться – я поеду.

– Но неужели ты никак не сможешь обратить на него внимание или…

– Люб, я ничего не могу с этой ситуацией поделать. Я не всесильна. Я не могу взмахнуть волшебной палочкой и отмотать время назад, чтобы у папы не было инсульта.

Люба недоверчиво покачала головой, не веря в мои слова. А я, встав, вскинула бровь, намекая дочери на то, что мне надо ехать. Она поспешно кивнула, и я вышла за дверь.

Но только от чего-то все равно слезы вытирала в машине.

Егор.

Сознание прыгало и бултыхалось.

И последняя фраза от Ляли не вызвала у меня никакого удивления. Скажем так, неприятное, брезгливое чувство – “а я так и знал" – разлилось в груди. Мне все-таки казалось, что она более собранная, нежели чем настолько тупая. А то, что она клеилась к моему сыну, ну да, это тупость. И двойная тупость предполагать, будто бы ей это поможет.

Но Андрей так резко и хорошо осадил её, что мне даже захотелось встать и поаплодировать ему. Однако не удалось.

Со временем звуки исчезли из палаты, и я провалился в какое-то забытьё, где, гуляя по лабиринтам памяти, натыкался то на одну картотеку, то на другую. Казалось, что в целом жизнь у меня была всегда правильная, но последние года все пошло наперекосяк.

Я даже помнил, как меня одно время перетряхивало от того, что утаивал что-то от Марины. Но когда заходил за поворот, наталкивался на кадры из молодости, где я возвращался на маленькую кухню, где пил крепкий чай из чашки с красным ободком – бабушка Марины прислала посуду из деревни. Мы ж, как церковные бедные мыши были. Наш первый сервиз собирался по всем неравнодушным. Бабуля вот была неравнодушна. Плохо, что ушла до того, как мы на ноги встали – не отпустили бы.

А потом за очередным поворотом меня ослепило. Я попытался проморгаться и даже приоткрыл глаза. Увидел напуганное лицо младшей дочери.

– Пап, пап, ты видишь меня? Да, папочка? – Она стояла бледная вся и слезы вытирала незагипсованной рукой.

Я приоткрыл рот, пытаясь что-то сказать, но мычание какое-то вырвалось. И от этого ужас и страх в глазах дочери затопил всю радужку.

– Папочка, пожалуйста. Пап, я знаю, что ты очень маму любишь. Пап, пожалуйста. Я же верю, что у тебя все получится.

Но я тяжело прикрыл глаза. Свинец в веках не давал долго держать их открытыми.

А потом голоса Вадима:

– Люб, да успокойся ты. Пожалуйста, успокойся. Мы сейчас мало чем можем помочь.

Приехал все-таки.

И голос Андрея.

– Так, я поехал на работу, а то меня сейчас сгрызут. Вернусь вечером.

Тихий-тихий писк младшей:

– Я с папой побуду.

Вадим включился.

– Андрюх, ну что ты мне скажешь?

– Вообще, по идее, я тебе скажу то, что все это дерьмово пахнет. – И скрипнуло кресло, Вадим решил уточнить.

– А что именно? О чем ты вообще сейчас?

– Я о вечере, который батя собирал. О том, что он должен был что-то важное сказать. Ляля верит в то, что это новости о их будущей помолвке. А Архип говорит, что ни черта. У него есть какие-то основания подозревать, что дело касалось исключительно бизнеса. И здесь, понимаешь, отец сваливается. Ну как-то все очень вовремя.

Ну да, если б Андрей действительно знал, из-за чего все в выходные собрались, он бы сейчас здесь не сидел. Да, а, скорее всего, проклинал меня последними словами.

– Андрюх, если тебе надо ехать – вперёд. Ты думаешь, мы тут сами не справимся?

– Да прекрасно я знаю, что вы справитесь. Просто так же, как и вы, ничего не могу поделать. Потому что это батя. Знаешь, батя – это всегда оплот какой-то надёжности. А сейчас хрясь, и вдруг оказывается, что я должен что-то для надёжности делать. Причём всей и всех.

Андрей раздражался.

Он не готов. Не готов, мальчик, к ответственности.

Да, возмужал. Да, говорит уже голосом заматерелого хищника. Но вот в таких вот маленьких, коротких диалогах раскрывается человеческая сущность. Андрей ещё был молод. Вадим и подавно. Хотя с точки зрения рационализма, если бы Вадим был все время рядом со мной и если бы он изъявил желание как-то приблизиться к бизнесу, я бы был очень за. Но мне иногда казалось, что Вадим делает все вопреки, чтобы просто выделяться. С одной стороны – прав. Такого, как он, второго не будет. Да, он однозначно выделяется, но и легче от этого все равно не становится.