Что-то похожее на боль.

На ту самую, которая поблёскивала у него на дне зрачков.

Так не смотрят дети, которые в счастливой семье.

Андрюха никогда так не смотрел, да и у Вадима подавно такого не было, про Любу я вообще молчу.

— Да, время, время, Андрюх. Да, я поняла тебя. Я попробую сейчас понять, где Камилла. И вообще…

— Мам, я тебя прошу…. Успокойся. Ты, я чувствую, вообще разбита.

— Да, я разбита, потому что я не понимаю, что с отцом произошло. И мне кажется, это преждевременный диагноз, что у него инсульт.

Андрей так тяжело вздохнул в трубку, что я поняла, ошиблась.

— Мам, это не преждевременный диагноз. К сожалению, как бы я не хотел тебе сказать то, что все обошлось микроинсультом, все обошлось банальным обмороком, я не могу тебе этого сказать. Все то, что сделали врачи, направлено на выявление. Почти не осталось сомнений, что у отца не так все радужно.

Я медленно опустилась в своё кресло и покачала головой.

До меня не доходило, что все это происходит со мной, и то, что все это реально. Ну, не бывает таких совпадений: мать, бывший муж, ребёнок ненужный.

Не бывает такого, чтобы все и в один момент!

— Я тебя прошу, дай мне немного времени.

Я дала время Андрюхе, а сама стала набирать Камиллу.

Она не отвечала, но через три звонка все-таки подняла трубку.

— Камил, привет, — произнесла я, искоса наблюдая за Назаром, за тем, как он, допив чай из маленькой чашки, отодвинул от себя все стеклянное подальше и, опустившись на коленки, опёрся локотками о стол, разрисовывая на бумаге какой-то рисунок.

— Да, мама Марина, здравствуйте, — быстро произнесла Камилла, и я прикусила нижнюю губу.

— Что происходит?

— Ничего, просто мы с вами столько говорили, вы же, наверное, все знаете.

— Да, я все знаю, я просто не понимаю. В том-то и дело, что мы с тобой говорили, и я ни в коем случае не хочу сказать, что ты сейчас поступила неправильно. Я просто хочу узнать причины…

— Мама Марина… Причины самые что ни на есть банальные. Я не нянька, не сиделка. У меня есть своя дочь, я пытаюсь устроиться на работу, Андрей срывает второе или третье собеседование. Ему удобно, чтобы я сидела дома и никуда не лезла, он ведёт себя так же, как мой папа. И как бы я хорошо не относилась к сыну вашего бывшего мужа, я не нянька и не сиделка. Я понимаю, что от меня это выглядит безумно импульсивно. Но я не понимаю, просто как в этой ситуации хоть до кого-нибудь докричаться, — протараторила Камилла, и я потёрла переносицу.

— Слушай, я знаю, что у вас проблемы, что у вас недопонимание, но просто объясни мне, где ты, что происходит? — было страшно.

Секундная задержка словно бы выбор: сказать не сказать, а потом Камилла, призналась:

— Я у папы Егора, мама Марина.

Марина.

Я была шокирована от таких новостей.

– А что? Ну, я когда уехала из дома, поняла, что все это по-свински выходит. Но то, что я не собираюсь быть ни нянькой, ни сиделкой, не говорит, что я отношусь плохо. Я поехала проведать папу Егора. Мам Марина, тут все плохо.

Я вцепилась пальцами в подлокотник кресла и зажмурила глаза. Я не хотела слышать, как там все плохо. Серьёзно. Просто потому, что это теперь не моя головная боль. Это звучало цинично. Это звучало больно. Это звучало неправильно. И тут же перед глазами вставал образ Егора: обнимал, дышал мной, а потом жестоко предал. Мне после развода очень часто хотелось у него спросить: “а помнишь, а помнишь, как ты меня часто и нежно любил?” Потому что так оно и было. Но со временем я стала понимать, что последнее слово надо изменить: “а помнишь, как ты меня убил?”

– Я понимаю, что пока все достаточно непонятно и Андрея тут нет. Он вырвался на какой-то промежуток времени. Я сейчас уеду, но хотела бы просто в случае чего поддержать. Но папа Егор даже не приходит в сознание. У него трубки отовсюду торчат. Говорят, что он даже кушать не сможет нормально. Ну, это опять-таки постовая медсестра мне объясняла. Что врач говорит, я не знаю. Мы с Риммой просто приехали пронаведать, узнать и, может быть, что-то направить.

Я потёрла глаза.

– Позвони Андрею, пожалуйста. Он носится, ищет тебя и переживает.

– Я позвоню, когда до него дойдёт, что он себе не куклу приобрёл, а вполне себе живого и здравого человека. Потому что так продолжаться больше не может. Я же не игрушка, чтоб меня с полки на полку переставлять и периодически показывать своим партнёрам. Я же тоже боюсь, переживаю, паникую.

Я понимала Камиллу и была с ней солидарна.

– Я тебя понимаю, детка. Понимаю. Только, пожалуйста, будь осторожна. Если вдруг ты захочешь какое-то время побыть одна, то можешь приехать к нам с Любой вместе с Римулькой. И все у нас будет хорошо.

– Я понимаю. Я ещё не решила. Но домой я не поеду. К папе не поеду. Он разорётся и первый позвонит Андрею, чтобы он меня, как корову, увёл на поводке. Я ещё не думала об этом. Мы с Риммой сейчас все решим, и тогда уже будет ясно.

Камилла говорила нервно, дерганно. Она переживала и боялась.

И когда я положила трубку, осадок в душе был такой сильный и такой мощный, что я не знала, как с этим справиться.

Мой бывший муж лежит с инсультом. У меня его ребёнок.

Что мне делать и как быть – непонятно.

Человеколюбивая версия меня говорила о том, что спасибо хотя бы за ребёнка, что не бросила его посреди проезжей части. Рациональная часть меня кричала, что я дура последняя и вообще другие на моём месте вели себя более адекватно. Третья часть меня, стервозная и достаточно эгоистичная, фырчала: Егор за что боролся, на то и напоролся. В его возрасте надо понимать, что молодая девка это ого-го какие обязательства и офигеть какая нагрузка на организм. Но он ни черта не понимал. Ему было наплевать.

Среди этой какафонии звуков и диалогов внутри своей головы я не совсем отследила, как Назар, переместившись с диванчика на пол, стал раскладывать по полу карандаши и ручки, строя из них какой-то воздушный домик, подкладывая листочки на перекладинах. И при каждом взгляде на него у меня формировалось устойчивое мнение, что что-то в этой истории было не так. Но поскольку рациональная часть меня кричала, что ты никак не обязана с этим разбираться, поэтому даже не смей, не думай и не собирайся лезть в этот омут, я гнала от себя эти мысли подальше.

– А мама скоро приедет? – Тихо спросил Назар, так, что я вздрогнула.

– Я не знаю. А зачем она уехала?

Назар пожал плечиками.

Римма была другой. Римма как будто бы более яркая, живая и избалованная. А Назар таким не был. Я не знала, было это следствием воспитания Егора или как-то ещё, но Назар был более собранным, что ли. Даже несмотря на то, что при первой встрече он плакал и не хотел оставаться на поминках. Тогда ещё звучала эта глупая фраза: “ты же Донской”. Ненавидела Егора за эту фразу. Он так тыкал Андрею, когда тот подрался первый раз в школе. Он так тыкал Вадиму, когда тот начал таскать двойки. “Ты же Донской, должен думать, что делаешь. Ты же Донской, а это мелко для такого, как ты".

В общем, Егор умудрялся навертеть дел.

– Она сказала, что к бабушке. А я должен был к папе. А папа не приехал. Папа вообще не приехал. Вечером даже не приехал.

– А папа всегда приезжает? А сколько времени ты помнишь, что папа приезжает? – Тихо спросила я, облокачиваясь на стол и доверчиво глядя на Назара.

Но он, не поняв вопроса, пожал плечами.

– Ну, ты его всегда помнил или…

– Всегда. – Вздохнул Назар, и у него что-то не задалось — стал разъезжаться в разные стороны домик из листов и ручек. Он покачал головой и попробовал заново.

– А ты постоянно с папой живёшь или папа только приезжает постоянно?

– И папа приезжает. – Не совсем логично ответил Назар, и я не поняла, как действительно трактовать эту фразу – может быть, с папой постоянно живёшь, что каждый день видишься. Но не факт, что вы живёте вместе на одной квартире.