– Пожалуйста, помогите. Он не говорил, а глядя на вас, начал разговаривать. Пожалуйста, помогите.

– Чем я тебе помочь должен? Усыновить его, что ли?

Нет, это была какая-то бредовая идея. Да и с Маринкой не пообщался.

И вообще, такие вещи в одиночку не решаются.

Но через три дня девица завалилась ко мне в офис вся синяя.

– Пожалуйста, приехала служба опеки и его забрали. Я вас умоляю.

Твою то мать!

Мальчишку действительно забрали. Потому что единственная близкая родственница – вот такая вот вся из себя! Дура!

Я через прокурора одного вытащил мальчишку из места ожидания. Его должны были уже отправить в детский дом. Мальчишка, вцепившись в меня, трясся и плакал. Шептал:

– Папа, папа, папа, папа.

Позвонил прокурору, тому самому.

– Ну и что ты мне скажешь? Что в этом случае делать?

– Да ничего не делать. Ну заберут ещё раз – ещё раз напишешь. Опять вытащим.

– Да и мальчишка вроде неплохой. – Тихо признался я.

– Ну усынови его, в конце концов. Если ребёнок тебе близкий – это будет самым лучшим вариантом. Сам проконтролируешь. Ну и знаешь, тебе в случае чего сразу можно пальцы веером, сопли пузырями делать. Потому что я уверен, что не сегодня, через месяц, через ещё какое-то время мальчишка все равно окажется в детском доме. Потому что там ситуация не самая приятная: долги, ипотеки, судебные приставы.

Дерьмово все это было. Но осознание, что это сынишка Орхова, с которым все у нас было, все делили вместе, беды, горести, вот если бы не разосрались окончательно, если бы не было того, что Маринка плакала и обивала пороги, может, и сейчас бы общались, подкашивало.

Приехал в квартиру к Ляле. Мать пожилая, чуть постарше моей матери. Трясётся вся от давления. И эта лахудра не пойми как сидит.

– Пожалуйста, помогите. Я вас очень прошу, пожалуйста, помогите.

Я не знал, чем помочь.

– Ну что ты мне усыновить его предлагаешь?

– Давид со Светой хотели, чтобы вы были крёстным родителем. – И протянула фотку.

Старая фотка, сделанная на кухне: Маринка у меня на коленках сидит, Давид вытаскивает из холодильника салатник, а Света на табуретке возле ящика машет рукой.

Вечером позвонил прокурору.

– Слушай, можешь быстро все оформить по поводу усыновления? Так, чтобы Маринка пока не знала. Я даже не представляю, какими словами надо с ней разговаривать, чтобы она это приняла.

– А ты не пожалеешь?

– А с чего мне пожалеть? Ну, считай, крестик.

– Ох, Донской. Ну, я-то, конечно, оформлю, но денег много будет стоить. Тем более…

– А вообще это законно? Вообще такое возможно, что без Марины, без всего?

– Да были бы деньги – закон всегда повернётся в нужную сторону. Я все оформлю.

– Только ты постарайся оформить все нормально. Опека все равно будет появляться?

– Да я не скажу, что это такая большая проблема. Один раз заедь, пожалуйста, к ним и поговори с начальством, чтобы жопу на стуле ровно держали, и всё.

Нет, я, конечно, заехать заехал и переговорил с главой отдела. Все обсудили.

Была у меня одна квартира, не самая большая. Но я так подумал, что для крестника пойдёт.

– Переедешь с ним. – Сказал коротко Ляле. – Считай, ты близкая, родная нянька.

– Спасибо. – Тихо выдохнула, вытирая слезы. – Я не знаю, что мы делали бы. Я не представляю, как дальше.

– Я так понимаю, денег у тебя, чтобы выплачивать ипотеку, тоже нет? Поэтому вот, считай, я тебе, как зарплату няньке, буду платить. Но упаси боже, если с головы мальца упадёт хоть волос.

– Вы хотя бы с ним поговорите. Он только с вами, наверное, может говорить. Потому что после того, как опека приехала, он опять ничего не говорит.

Но мальчишка говорил, когда я привёз их в квартиру. Я задавал ему вопросы. Я спрашивал: «Кто твой папа, кто твоя мама?» Он мотал головой.

– Ты папа.

И было понятно, что на такое нельзя настрополить, научить. Потому что когда ребёнок в таком возрасте врёт, это видно. Дети начинают врать чуточку позже, осознаннее когда становятся и когда у них проявляется большая и богатая фантазия. А в нынешнем возрасте малец мог только что-то сказочное придумать.

Но он не придумывал. Он действительно верил в то, что я его отец.

И вроде бы все должно было идти по плану. Я пару раз в неделю заезжал, проверял. Малец лез на руки.

Однажды я не выдержал.

– Ну ты же все-таки Донской.

Сам себе усмехнулся: старый идиот, Маринке надо рассказать.

Да как рассказать? Непонятно.

Потому что в первую очередь взбесится, что её не предупредил, её в известность не поставил.

А как тут поставишь, когда с одной стороны опека, а с другой стороны понимание, что опять заберут и ребёнок до конца своих дней немым останется.

Но, как любой мужик, я предпочитал делать вид, что эта ситуация как-то сама рассосётся. Может быть, я подберу удачный момент и скажу обо всем Марине.

Но момента удачного как-то не находилось.

А потом все сложно было.

У меня раньше, как поругаемся с Маринкой, я схожу проорусь где-нибудь на стороне, на подчинённых, с соседом полаюсь и вроде отпускает. А здесь…

– Марин, вот я тебя прошу, вот не надо, пожалуйста. Мне вот не нравится. Я хочу, чтобы ты была в платье.

– Егор. – Посмотрев на меня, как на дурака, произнесла Марина, поправляя на себе молочного цвета удлинённый жакет. – Ты знаешь хотя бы, сколько этот костюм стоит? Ты прежде, чем здесь платьями своими размениваться, задумался бы о том, что я, собираясь на этот вечер, вложила нехилую тучу денег в наряд, в то, как я буду выглядеть. А ты мне сейчас сидишь и брюзжишь, как старый ворчун, о том, что платье тебе подавай. Нет, я пойду в костюме.

И вот вроде бы одна фраза, заставившая что-то надломиться. Вот почему-то взбесился.

И ведь Марина, она всю жизнь была такой: такая ласковая, как мороженое, податливая, а в один момент как ляпнет – хоть стой, хоть падай. Ведь она просто обесценила моё мнение. Мне что-то так дерьмово стало. Ещё и весь вечер с таким лицом ко мне обращалась, как будто бы я дурной.

И вот раньше, может быть, забылось бы, а сейчас отчего-то не забывалось. Я понимал, отдавал себе отчёт, что характер у меня дерьмовый и у неё характер тоже не сахар, а нормальный такой дёготь. Потому что другая бы не выдержала меня.

Но как будто бы что-то неправильное стало между мной и ей.

Я еще крысил информацию, надо было давно сказать про Назара, а я все как-то тянул, тянул.

В итоге дотянулся так, что один раз задержался в гостях невозможно долго. Ляля, поправляя на себе платье, смущённо отводила глаза.

– Вы простите, я не должна была.

– Нет, это я не должен был. – Холодно произнёс, ощущая гадство к самому себе.

Я ведь понимал, что сначала было желание измены, а потом претензия к Марине. Потом вот это вот недопонимание в браке.

Ну что могу сказать?

Мужик решил – мужик сделал.

Мужик идиот!

Егор.

Я такое омерзение к себе испытывал, что даже облачить его в слова не мог. Я понимал, что произошло, и назвать бы это было импульсом, а не осознанным желанием… Да, как-то только в моей системе координат выходило, что импульс настоящий мужик испытывать не может. У мужика всегда взвешенные решения, потому что на импульс ведётся баран.

Я не знал, как теперь вообще дальше жизнь строить, чтобы ничего этого не было…

– А Назар меня стал мамой называть. – И что-то было такое в Ляле, что мне показалось, будто бы она врала – не Назар стал называть её мамой, а она его научила называть.

– Этого не повторится больше.

Я отдавал себе отчёт в том, что такая, как Ляля, спит и видит, как бы прыгнуть на чей-то кошелёк потолще. Хотя она вела себя очень благопристойно. Но я в своём статусе, при своих бабках уже давно выработал иммунитет к взглядам, охам, вздохам. Наверное, если б я не был зол, может быть, я бы на это никак не отреагировал. Но сейчас я мог злиться только на себя.