Прошло немногим больше, чем полчаса, и мобильник завибрировал, когда я снова вышел на террасу ресторана и услышал несколько слов, брошенных Валентином Георгиевичем:

– Любовь Егоровна села в такси. А на загородном мосту авария на обоих полосах. Вам бы в больницу подъехать.

Чем больше говорил Валентин Георгиевич, тем сильнее у меня сдавливало сердце. Настолько, что я упёрся ладонью в перила и постарался выровнять дыхание.

– Моя дочь…? – Заплетающимся языком спросил я.

– Я сейчас скину все координаты больницы. Вам надо на месте всё определить и узнать досконально. Потому что у меня данные такие, что в машине был один выживший. Простите, пожалуйста, Егор.

Егор.

Что-то показалось, как будто бы земля уходит из-под ног.

Да нет, мне не показалось. В глазах задвоилось, и я, стиснув челюсти до хруста, подумал о том, что также дерьмово было в момент, когда мать ушла. Только тогда я злой был, как сам чёрт. Маринку обвинял, что вытащить не могла.

Да и нет, не было такого, что я пришёл и вывалил всё на родителей. Я объяснял в мере своих возможностей, всё тактично. Но нет, не выгорело.

И сейчас дурацкое чувство упущенного времени разгорелось в душе с такой силой, что дышать было больно, грудь давило, давило и давило. И ничего из этого хорошего не выходило.

Если с моим ребёнком что-то произошло, я же себе этого не прощу. Я же следом лягу. В носу засвербело, будто бы чихнуть хочу. Но я растёр морду и тряхнул головой, зажимая мобильник в руке, двинулся в сторону зала, понимая, что я поехал. К чёртовой матери все эти сборища. Не до этого дерьма сейчас.

Но когда я зашёл в зал, на меня налетела Ляля.

– Назар на себя опрокинул фрукты из шоколадного фонтана. – Произнесла она недовольно и вскинула подбородок, намекая на то, что не проследил всё-таки.

И попалась она мне так под горячую руку, что первое, что я сделал, – это схватил её за шею и вытолкнул на террасу.

– Твою мать, ребёнок у тебя шоколадный фонтан решил на себя вылить. Ты куда, твою мать, смотрела? По сторонам? Папика себе нового выбирала? Или что? У тебя одна задача… – И меня несло…

Как может выворачивать и выбешивать человека, у которого на кону стоит детская жизнь, а ему при этом какими-то глупостями пытаются дорогу застелить?

– У тебя всего одна цель – нормально растить Назара. От тебя ни черта не требуется. От тебя не требуется какого-то сверхсильного чувства того, что это твоё единственное достоинство. Я не настаиваю ни на чем. У тебя просто задача няньки. Хорошей няньки. Но нет, ты даже с этим справиться не можешь. Ты ни с чем справиться не можешь. У тебя в идеале выходит только одно – ноги раздвигать по щелчку пальцев, и на этом все твои таланты заканчиваются. Ляля, в современном мире так не бывает. Для того, чтобы чуть больше из себя представлять, надо обладать не только выдающимися успехами в постели. Хотя, по правде говоря, успехи у тебя посредственные. Вот, что я могу сказать. Но нет, ты корчишь из себя непонятно кого. Всё выкручиваешься, вместо того, чтобы просто занять своё место, на которое я указал.

– Егор, ты зачем так со мной? – Ляля сделала несколько шагов назад и затрясла головой. – Егор, я не понимаю, ты чего?

– А вот и я, Ляля, не понимаю чего. Чего? Чего мне от тебя ещё надо? Ты мне по факту здесь просто как ненужное звено мотаешься под ногами: ни пользы от тебя, ни толку. Ходишь только бесишь. Кашу варить не научилась за столько времени. У тебя походу одна священная цель – на Патриках сидеть, меланхолично потягивать коктейли.

– Егор, я не понимаю, ты чем-то рассержен или…

– Да, твою мать, я рассержен. – Произнёс я, подбирая едва слова, потому что просто хотелось орать матом, да так орать, чтобы каждое окно повылетало.

Сердце разогналось до космической скорости, долбило в грудь так, что я дышать не мог. А тут ещё Ляля со своими капризами, со своими претензиями. Хотелось придушить дуру и вывезти в лесополосу, чтобы не раздражала одним своим появлением.

– У тебя испытательный срок, в общем. – Произнёс я, проводя ладонью по лицу и стирая с него начавшиеся собираться в уголках глаз слезы. – У тебя, твою мать, испытательный срок. Что-то не устроит – прощайся со своей счастливой кормушкой в виде Назара и сваливай в свой местечковый уголок в жопе мира. Сама не уедешь – я ускорение придам.

Я развернулся и пошатнулся, перед глазами двоилось. Я зашёл в ресторан, и здесь на меня налетел Андрей.

– Ты с Любой говорил? Мама ищет. Вся в состоянии, близком к истерике.

Я, наверное, выглядел очень своеобразно, потому что, когда Андрей закончил говорить, он сделал шаг назад.

– Бать, ты чего? Там чего-то случилось, да?

Я пока не знал, что там случилось. И самое худшее, что может предположить любой отец – это пугало. Я даже вслух не хотел ничего произносить. Я не собирался говорить о том, что авария и всё в этом духе.

Я хлопнул сына по плечу.

– Ты остаёшься за главного. Я поехал. Мне надо.

– Бать, да что случилось? – Дёрнулся на меня Андрей и постарался схватить за руку.

– Я поехал. Ты за главного. – Произнёс я ещё раз, на этот момент ощущая, как голос заскрипел.

Андрей растерянно хлопнул глазами, и я взмахнул рукой, намекая на то, что нет, сейчас не время ни для разговоров, ни для чего-либо бы то ни было другого.

Я двинулся к выходу из ресторана, и когда дверь распахнулась, увидел бледную, как сама смерть, Марину. У неё губы тряслись, и глаза были красные от слез. Интуиция, материнское сердце, которое всё чувствует наперёд. Я подхватил её. Вместе с ней сбежал со ступеней. И когда Марина вцепилась мне чуть ли не в горло, я выдавил:

– Авария на мосту. Один выживший.

Я сам был готов лечь и не вставать. А у Маринки ноги подкосились. Спасло только то, что я её держал за руки и втолкнул в машину.

Когда сел сам за руль её тачки, понял, что у меня руки трясутся. Да трясутся так, что с ума сойти.

– Это ты. Ты всё. Ты. – Тихо произнесла Марина, обнимая себя за плечи и сгорбившись, наклонилась, прижимая грудь к коленям. – Ты. Ты сам чёрт. Сам дьявол.

Она некрасиво раззявила рот, пытаясь вдохнуть. Я дёрнулся с парковки, выруливая на проезжую часть.

– Как ты мог? Я тебе ребёнка доверила. Она маленькая. Она самая маленькая.

Меня трясло. Я с трудом себя контролировал. Понимал, что ещё одно слово от Марины, и у меня у самого слетят тормоза. И это очень было дерьмово. Потому что кто-то из нас должен оставаться в трезвом разуме.

– Хватит причитать. Ещё ничего не известно. Нам надо доехать до больницы. – Зло рубанул я.

А Марина, как заведённая, повторяла:

– Это всё ты. Ты виноват. Ты виноват. Младшая дочь, всеми налюбленная девочка. Это всё ты виноват. Ты… Из-за тебя она… Если с ней…

– Да хорош каркать! – Рявкнул я, теряя терпение. – Что ты, кар-кар-кар! Ты сама не видишь, что мне дерьмово? Ты сама не видишь, что я вот-вот лягу? Ты чего добиваешься? Того, чтобы мы с тобой не доехали до больницы? Чего ты каркаешь? – Зло спросил я и ударил по коробке передач, перестраиваясь в соседний ряд.

Но Марина меня не слышала. Животный страх, необъяснимый ужас плескался в зрачках. Я не понимал, кому сейчас нужна сильнее помощь: мне или ей.

– Ты всё испоганил. Испоганил своим уходом. Тебе на всё было наплевать. Ты же, как все четыре всадника апокалипсиса. Ты просто прошёлся своей косой по всем. Мать угробил. На тот свет свёл. Ты думаешь, я не понимаю? Ты думаешь, я не знаю, как ты ей всё объяснил? Ты думаешь, я не видела в её глазах осуждение, когда она уходила? Но тебе мало показалось. Ты пытаешься играть, задействуешь всех участников процесса. При этом не обращая внимания на то, что твои игры очень жестокие и оборачиваются только одним. Егор, ты всюду за собой сеешь смерть. Ты ничего хорошего сделать не можешь. Ты намного дерьмовее оказался, чем я себе представляла. Ты своим ребёнком пожертвовал. Конечно, у тебя ещё есть. Что ты теряешь?