В принципе, бог мудрости практически повторил мои собственные измышления. Сейчас во всём Капитулате на постах остались лишь самые никчёмные из темноликих. Худшие из худших. Беднейшие из беднейших. Те, кто вынужден следить за порядком и рабами, пока другие альвэ празднуют великое торжество в столице. И благодаря высокому уровню отладки механизма государственной машины, таковых насчитывалось мало. Максимум — двадцать процентов от численности всех истинных граждан.

Даже если они выживут, то популяция алавийцев уже не восстановится. Низкая скорость размножения, непозволительно долгое взросление, малый процент населения репродуктивного возраста — одно только это поставит под вопрос существование Капитулата. Но то, что ещё уцелеет, будет разрушено рабами. Миллионами рабов, которые в одночасье лишатся своих хозяев.

Может через месяц, через год, а может и через пять, но они осознают своё положение. И тогда череда кровавых восстаний прокатится по всей Веспере. Милитарии помогут истинным гражданам некоторое время держать разбушевавшихся невольников в узде. Вероятно даже жесточайшим образом подавят несколько первых очагов непокорности.

Но почуявшие запах свободы рабы уже не остановятся. Рано или поздно, но они потравят всех господ, поскольку будут иметь доступ к любой их пище и питью. Или тихо прирежут во сне. Я точно не знаю, но понимаю, что именно так и произойдёт. Даже под действием «Элегии» мой разум не видит иного выхода. Капитулат обречён. И погибель целого народа я держу меж собственных ладоней…

— Постойте, должен быть иной путь! — вскинула руки Кларисия, останавливая божественный спор.

— Какой же? — грозно пророкотал Каарнвадер.

— Я верю, что ещё можно достучаться до остатков души этого смертного, — посмотрела на меня заступница матерей. — Пусть он и собирается самым противоестественным образом нарушить фундаментальные законы мира, пусть он видел наши земные воплощения, но…

Кларисия приблизилась ко мне, словно порыв ветра. Её мягкие пшеничные локоны мимолётно коснулись моего изуродованного лица и так же быстро опали.

— Прошу тебя, смертный, стань сильнее тьмы, поселившейся в твоём сердце, — чарующе взглянула она в мои глаза.

Её голос обволакивал меня, как тёплое покрывало, в котором тонула и вязла вся пережитая мною боль. Душевная, физическая — любая. В этом тоне не было злобы или повеления, а лишь всепонимающая умиротворяющая нежность. Будто сама вечность сошла ко мне, чтобы утешить.

— Я вижу, сколько ты выстрадал, но поверь, если сделаешь это, станет лишь хуже, — продолжала увещевания богиня. — Твой жизненный путь был труден. И потому ты привык решать возникающие перед тобой проблемы насилием. Но поверь, сейчас не тот случай. Поэтому я заклинаю тебя отречься от старых принципов. Отпусти свою боль, которая так долго тебя терзает. Позволь мне разделить этот груз с тобой. Иди навстречу покою.

Кларисия выжидающе посмотрела на меня, и от вида глубины её васильковых глаз закружилась голова. Я едва не утратил концентрацию и не развалил незаконченный конструкт в своих руках.

— С чего тебе верить, если ты уже выступала против меня? — проронил я, понимая, что все боги ждут моего ответа.

— Когда? — взмыли вверх точёные брови Кларисии.

— В Арнфальде, в твоём храме. Ты пыталась расстроить мою свадьбу.

— Да, это действительно было, — степенно кивнула небожительница. — Однако я не стремилась противодействовать тебе. Я всего лишь хотела уберечь несчастную деву, что шла с тобой под венец от злого рока, который собирает вокруг тебя свою жатву. Но вы однажды не послушали моих предостережений, и теперь пожинаете сии горькие плоды. Не повторяй этой ошибки.

— То есть, вот этого чёрного переростка ты величаешь «роком?» — усмехнулся я, глазами указав на Каарнвадера.

— Не пытайся спихивать на меня вину, глупый смертный! — тотчас же вскинулся покровитель алавийцев. — Ибо ты сам был архитектором собственного саморазрушения.

— Ах, ну разумеется, а твоя гладкая безносая физиономия мне просто несколько раз привиделась, да? — ничуть не смягчился я.

— Думаешь, я стану перед тобой в чём-либо оправдываться, ничтожество⁈ — угрожающие сузились сияющие очи тёмного гиганта.

— Мне без разницы. Я всё равно сделаю то, что задумал, — попытался изобразить я пожатие плеч, но так и не смог пошевелиться.

— Видите? Он абсолютно глух к любым разумным доводам! — воззвал к своим сотоварищам Каарнвадер. — Единственный путь — это уничтожить его!

— Поздно, — тихо проговорил я, и все взгляды небесных созданий скрестились на мне.

— Что именно «поздно», смертный? — уставился на меня пустыми глазницами Драгор.

Вместо ответа, я лишь подмигнул рогатой черепушке бога смерти. А затем с кончика моего неподвижного пальца соскользнул последний истинный слог. Он воспарил медленно, как падающее пёрышко над горячим паром, а после встроился в большой конструкт. Проекция заклинания быстро мигнула, принимая завершённую форму, и этот импульс на короткий миг отогнал из кистей рук насланную Каарнвадером неподвижность.

— НЕТ!!! — оглушил меня рёв антрацитового гиганта.

Он с немыслимой для смертного существа скоростью рванулся вперёд, явно собираясь разметать выстроенный мной магический контур. Но я совершил лёгкое движение кистью, разливая вокруг себя море сырой золотистой энергии, и сразу ощутил, как из-за неё слабеют оковы божественной воли, державшие меня. Каарнвадеру этот всплеск не причинил никакого вреда. Он потушил его одним взмахом длинной ладони, будто отмахивался от назойливой мухи. Но всё же ненадолго при том замешкался.

Этого краткого мига промедления мне хватило, чтобы сформировать и заслать в небожителя «Поцелуй Абиссалии». Чары ударили гиганта в правую часть груди и прошили навылет. В теле покровителя алавийцев возникла дыра, размером с капитолийский глориал, из которой сочился фиолетовый свет, густой, как сироп, но подвижный, словно ртуть.

А активирующий конструкт, тем временем, умчался по проложенному каналу к сияющему Блейвенде, где сотни тысяч алавийцев беззаботно праздновали День Первого Огня.

— Я убью тебя, ничтожный червяк, — выдохнул Каарнвадер со спокойной безграничной уверенностью.

Покосившись на отверстие в своей груди, которое, кажется, не причиняло ему дискомфорта, божество двинулось ко мне.

Рен-Хаан восседал на почётной трибуне, дружелюбно улыбался каждому проходящему, а иногда и приветливо помахивал ладонью. Однако это были всего лишь механические жесты, продиктованные социальными условностями. Ведь на сердце кардинала Высшего Совета царило мрачное запустение и тоска.

Они поселились там давно. Когда не стало его дорогой Элииры. Хаану приходилось скрывать ото всех своё истинное душевное состояние. Ибо гражданин столь высокого положения никогда и нигде не должен демонстрировать слабости.

Единственное, что могло заставить кровь бежать по венам быстрее и пробудить в мыслях былой задор — это мечты о реванше с грязнорожденными. За время, минувшее со дня поражения под Элдримом, Капитулат вырвался из привычных многовековых рамок. Народ темноликих продемонстрировал, что способен проявлять гибкость и быстро адаптироваться к изменяющимся условиям.

В рекордные сроки, всего за несколько лет, удалось полностью перекроить и модернизировать свою армию. Глобальные реформы ещё не завершились, но уже сейчас можно констатировать — военная мощь Капитулата достигла беспрецедентного уровня. И когда пробьёт час, эта сила обрушится на обнаглевший ходячий скот, сметая их жалкие подобия цивилизаций.

Такой исход был предрешён. Альтернативы не существовало. И это не пустая бравада, а сухой факт. Ведь невзирая на потерю Элдримского побережья, темноликие продолжали содержать обширные агентурные сети в крупных человеческих государствах. Согласно всем докладам, поступавшим из-за Серебряного океана, грязнорожденные, опьянённые мимолётными успехами, возомнили себя победителями. Они самозабвенно занимались делёжкой свалившихся экономических благ. О войне никто из них уже не думал. Равно как и о том, что новые земли придётся защищать с оружием.