— … излишне мягок с двуногим скотом…

Виновник торжества с бесстрастным видом наблюдал за мучениями человека, и лишь когда лихорадочные движения грязнорожденного начали замедляться, он дал короткий приказ:

— Унесите это и замените.

Почти мгновенно в зале появилась троица рабов. Двое уволокли изувеченного бедолагу, а третий принялся отмывать полированные плиты от крови.

Гости же потеряли всякий интерес к произошедшему и вернулись к своим размеренным беседам. Сиенна даже про себя удивилась. Когда это общество Блейвенде успело стать настолько жестоким? Ужель военные неудачи последних лет так обозлили истинных граждан? Или они всегда были такими, просто глава клана Дем предпочитала не обращать на это внимания?

— О, мои глаза врут, или я вижу перед собой несравненную Сиенну? — выдернул алавийку из размышлений мужской голос.

Она подняла взгляд и увидела, что юбиляр смотрит прямо на неё.

— Долгих лет жизни тебе, сиятельный веил’ди Ама-Кайррен. Твой взор не утратил остроты, — сдержанно поклонилась темноликая.

— Рад, что ты нашла время вырваться из круговорота обрушившихся на тебя забот, Сиенна, — без намёка на насмешку произнёс виновник торжества. — Признаюсь, я ждал нашей встречи. Твоё письмо с поздравлениями заинтриговало меня. Кажется, ты в нём сообщала о некоей диковинке, что украсит сегодняшний вечер?

— Да, веил’ди, именно такие строки были в моём послании, — нехотя признала алавийка. — Но, боюсь, что я погорячилась. Один мой раб умеет создавать затейливые мелодии. Но, к сожалению, его необычный инструмент слишком тих. Оттого эти скромные переливы вряд ли сумеют потягаться с мощью виол и труб ваших праздничных оркестров.

Пока Сиенна это говорила, взгляд её невольно вильнул в сторону оставшегося кровавого пятна, которое старательно вымывал раб. Ей вдруг остро перехотелось представлять Риза в высшем свете. Отчего-то загадочный бродяга с выжженной душой и тихой музыкой, вызывал к себе сильную эмоциональную привязанность. Он был особенным во всём — начиная от внешности и заканчивая таинственным прошлым. Человека, подобного ему, не сыскать во всём Блейвенде. И эта его неповторимость делала молчаливого полукровку ещё более ценным для Сиенны. Потому мысль, что он тоже может стать лишь очередным багряным подтёком на полу чужой резиденции, вызвала у неё отвращение. Она не могла допустить, чтобы Риза вот так же располосовали под весёлый смех и одобрительные возгласы.

Однако виновник торжества решил настоять…

— Необычный инструмент, говоришь? — заинтересовался Ама-Кайррен. — Ты же знаешь, Сиенна, что музыка моя слабость. Не откажи в удовольствии услышать эту диковинку.

Пытаясь скрыть вздох вынужденного смирения, гостья с едва заметным промедлением кивнула:

— Ну разумеется, почтенный веил’ди, как тебе будет угодно, — опустила алавийка подбородок. — Когда возжелаешь, вели привести Риза, раба клана Дем.

— Пожалуй, я не стану откладывать, а пойду на поводу у своего любопытства, — сверкнул широкой улыбкой юбиляр. — Мне не терпится открыть для себя нечто новое.

Ама-Кайррен взмахнул ладонью и один из прислужников бегом сорвался прочь. Вернулся он довольно скоро в сопровождении знакомой фигуры, облачённой в чёрную столлу и с замысловатой коробочкой калимбы на плече. По залу сразу же прокатилась волна презрительных шепотков:

— Как своеобразно…

— У клана Дем, кажется, собственный взгляд на эстетику…

— Это весьма… смело.

— Интересно, какая причина вообще заставляет давать приют подобным созданиям…

Полукровку подвели к возвышению, на котором восседал глава дома Ама, и там Риз безропотно опустился на колени, являя покорность, и уткнулся носом в мраморные плиты. Сиенна украдкой перевела дух. Ей почему-то подумалось, что её раб мог выкинуть какой-нибудь неподобающий жест. Хотя за то время, что он проживал под покровительством клана Дем, за ним серьёзных провинностей не замечалось.

— Значит, это о тебе рассказывала твоя госпожа? — полуутвердительно заявил юбиляр.

— Вероятно так, веил’ди, — бесстрастно отозвался раб, не поднимая головы.

В глазах Ама-Кайррена сверкнуло нечто двойственное — живой интерес, в котором пряталось что-то хищное и недоброе. Теперь Сиенна совершенно точно пожалела, что привела с собой Риза. Но остановить происходящее было уже невозможно…

— Ну, смесок, тогда покажи, что ты умеешь. Чем так гордится твоя госпожа? — усмехнулся глава клана Ама, всем своим видом демонстрируя, что не ждёт ничего выдающегося.

По его знаку в зале повисла тишина, в которой шорох одежд Риза показался практически оглушительным. Полукровка сел, устроившись прямо на полу, уложил на колени свой необычный инструмент, легко провёл пальцами по металлическим пластинкам, а затем заиграл.

Переливы волшебной и не похожей ни на что другое мелодии заполнили зал. Звуки были тихими, но в окружающем безмолвии обретали силу, вынуждая вслушиваться в их хрупкое и замысловатое переплетение.

Лицо Риза при этом оставалось маской полного отрешения. Раб не смотрел на инструмент. Его пустой взгляд был устремлён в одну точку, куда-то в незримую для остальных бездну. Вполне возможно, бездну собственного прошлого.

Те, кто совсем недавно брезгливо морщился при появлении полукровки, теперь застыли, поддавшись странному очарованию незнакомой музыки. Насмешливые и язвительные улыбки растаяли одна за другой. Менестрелю удалось заставить позабыть истинных граждан о его внешнем уродстве и сосредоточиться на притягательном перезвоне мелодии.

Даже Сиенна, сотни раз слушавшая выступления Риза, невольно испытала некоторое душевное смятение. Переливы калимбы сегодня несли в себе что-то гнетущее. В них звучали крики боли и лязг стали, которые переходили в тихий шёпот умирающих. Ярость сменялась меланхоличной скорбью. А неумолимый ритмичный марш победителей обращался в разрозненную поступь бегущих с поля боя. Эта музыка казалась одновременно близкой и чуждой, пробуждая воспоминания о потерях, предательствах и сражениях, о которых мало кто любил говорить словами.

Но Ризу слова и не были нужны. То, с какой виртуозностью полукровка изъяснялся на языке звуковых образов, вызывало неподдельное восхищение. Вот только о чём он рассказывал? Может, о своём прошлом? О том, что сделало его таким, какой он есть?

Мелодия оборвалась резко, будто на середине. Но у каждого слушателя в этом зале создалось впечатление, что так оно и должно быть. Ловкие пальцы раба мягким прикосновением заглушили дрожание металлических пластинок, и повисла абсолютная тишина. И первым её нарушил Ама-Кайррен.

— Что это за музыка, раб?

— Я придумал её сам, веил’ди, — произнёс Риз.

— У неё есть название?

— Да. Я назвал её «Элегия войны».

— Что ж, ты смог удивить меня, признаю, — юбиляр несколько раз медленно хлопнул в ладони, и десятки истинных граждан поддержали его.

Ама-Кайррен поднялся со своего праздничного места и отколол массивную фибулу, удерживающую шёлковое наплечье богатого одеяния. Под дюжинами изумлённых взглядов он бросил её к ногам полукровки.

— Подними и носи её с гордостью, если рабу знакомо это понятие! — провозгласил виновник торжества. — Пусть все знают, что твоя музыка тронула моё сердце.

Гости обомлели, не в силах вымолвить и слова. Они только что стали свидетелями того, как великий Ама-Кайррен одарил… раба⁈ Да ещё какого! Этот менестрель был фактически квинтэссенций того, что ненавидят истинные граждане. Грязнорожденный смесок, раб, урод… И пускай ему вручена всего лишь застёжка, но тут важна не цена, а сам жест. Теперь каждый, кто увидит эту фибулу, будет вспоминать, как почтеннейший из их народа публично признал искусство, рождённое в грязи.

— Сиенна, я собираюсь отлучиться, подышать воздухом. Не составишь мне компанию? — проговорил Ама-Кайррен, подчёркнуто игнорируя всеобщее замешательство.

Алавийка заторможено кивнула и отправилась вслед за юбиляром, не забыв прихватить и Риза. Втроём они прошли сквозь блистающие роскошью коридоры и анфилады дворца Ама, после чего попали в благоухающую оранжерею, а затем и в сад.