Если бы я мог, то прикрыл бы сейчас глаза. Ну, Ваэрис, хитрый ублюдок, в какую же игру ты меня затащил…

— И… зачем ты всё это рассказываешь мне? — горько произнёс я, чувствуя, как вся картина мироздания, которую я себе представлял ранее, окончательно рассыпается в прах.

«Чтобы ты понимал, безумное создание, за что я караю тебя», — последовал бесстрастный божественный ответ.

— Ну что ж… давай, убей меня, — устало фыркнул я. — Уничтожь. Испепели. Разорви на атомы. Считаешь, что я заслужил это? Тогда кто я такой, чтобы спорить с самим Создателем?

«Не удивлён, что твой примитивный разум считает смерть наказанием. На деле же, это всего лишь один из этапов. Однако я отнимаю у тебя право идти дальше».

— То есть… что это значит? — озадачился я, уже ждавший неминуемой переправки на другую сторону бытия.

«Отныне, безумное порождение, ты обречён вечно жить в проклятом мире, который сам же и создал. Наблюдай за его агонией. Живи, глупец, чтобы узреть и в полной мере осознать, что ты натворил! И дабы ничто не отвлекало тебя от раскаяния, коротать вечность тебе придётся в одиночестве. Моя печать не позволит ни одному человеку находиться рядом с тобой. Любому соплеменнику твой лик будет внушать страх, отвращение и желание бежать. Я проклинаю тебя! И отныне это ярмо с тобой навсегда!»

Последние слова Многоокого прогремели, оставляя на моей сущности пульсирующие шрамы, которые, боюсь, никогда не затянутся. Мириады глаз закрылись, и меня вышвырнуло из непроглядной пустоты.

На сей раз темнота уже не была абсолютной. Она текла и перемещалась подобно водам мрачного омута. Они омывали меня, пока я всматривался в его чернильную глубину. Там вдалеке что-то было. Какие-то смутные видения то появлялись, то бесследно исчезали.

Слова… я что-то слышу. Это голоса павших! Гулкий баритон Одиона, хрипловатый бас Эгга Кожаного, мягкие интонации Велайда. Товарищи по Сарьенскому полку, безликие братья, Седой и Витя. Мои друзья, соратники и родственники — все они звали. Звали присоединиться к ним. Они всё ещё ждали, но какая-то неведомая сила влекла меня назад. Прочь от ласковой тьмы, которая манила обещанием покоя и свободы.

В конце концов, я перестал слышать, как мёртвые произносят моё имя. Мне так и не удалось рассмотреть лиц тех, кто уже шагнул за грань. Не вышло даже попрощаться…

Когда я со стоном разлепил глаза, очнувшись в теле Ризанта нор Адамастро, на небосклоне уже вовсю сияло солнце. Я лежал в тени саркофага. Онемевшая ладонь судорожно сжимала ледяную рукоять клинка Драгора, которая не нагрелась от тепла кожи ни на градус. Все небожители исчезли, за исключением физической оболочки Каарнвадера. Его тело всё ещё сочилось жидким лиловым светом, уменьшившись уже две трети. К закату, наверное, окончательно истает…

И тут мой мозг пронзило молнией: «Вайола!»

Я вскочил, опасаясь, что с ней что-нибудь случилось, но узрел её безмятежно спящей внутри своего посмертного ложа. Она так и не выбралась до конца из липкого плена бальзамирующей смолы.

— Вайола, посмотри на меня, — попросил я, погладив девушку по щеке.

На уста супруги, всё ещё пребывавшей в объятиях сновидений, наползла милая улыбка. И она стала наградой за всё то, что мне довелось пережить и совершить. Я испытал небывалое облегчение. Жива. Моя Вайола жива…

Ресницы возлюбленной затрепетали. Сначала едва заметно, но потом её веки резко распахнулись. На меня устремился преисполненный животного ужаса взгляд, в котором я не увидел ни капли ответных чувств.

— Тише, родная, это я, Ризант. Узнаёшь меня? — взял я супругу за руки.

Вайола окаменела. Её грудь вздымалась часто-часто, а зрачки расширились, заслонив собой всю радужную оболочку. Медленно, словно сомнамбула, она оглянулась на вымерший Блейвенде. При свете дня город выглядел ещё более неестественно и жутко. А потом… потом она выдернула свои ладони из моих пальцев.

— Что ты натворил… — прошептала возлюбленная.

— Вайола, послушай… я хотел… хотел вернуть тебя, — опустились вниз мои плечи.

Я уже догадывался, что встреча с Многооким создателем мне не почудилась. Его проклятие — не пустая угроза. Оно действовало. Я видел это в каждом жесте супруги.

— Нет! Прошу, не прикасайся ко мне! — вздрогнула она, когда я вновь потянул к ней руку. — Ты… ты пугаешь меня. Я не могу! Прости… прости меня. Я… я должна уйти… мне… тяжело… не могу… не могу. Не могу!!!

Вайола, срываясь в пучину истерики, забилась в густой бальзамирующей смоле. И я, чтобы успокоить её, отошёл подальше. Не берусь уверенно судить, помогло ли это. Но мне показалось, движения девушки стали не такими судорожными.

— Пожалуйста, вернись к Каю. Малыш ждёт тебя. Он не виноват в том, что совершил я, — обратился я издалека.

Возлюбленная только глянула на меня, словно загнанный зверёк, а затем принялась с утроенной силой вырываться из вязкой субстанции. И мне оставалось лишь беспомощно наблюдать, как она выбирается из саркофага и сломя голову бежит прочь, даже не оглядываясь на меня.

Не о таком воссоединении я мечтал… не о таком.

Подняв руку с чёрным хрустальным клинком, я ещё раз взглянул на солнце. Денёк был погожий и безоблачный. И оттого перепаханный божественными атаками скальный отрог вместе с мёртвым городом у подножья смотрелись особенно неуместно и сюрреалистично.

Вот это ты «герой», Горюнов. Даже Бога заставил себя возненавидеть. Редкого таланта человек…

Как теперь жить дальше? Испокон веков люди черпали силы и поддержку в мысли, что за каждым приглядывает добрая и всепрощающая сущность. Эта вера не позволяла пасть духом в самые тяжкие времена, даруя слабый лучик надежды в непроглядной темноте безысходности.

Но каково знать, что ты существуешь вопреки воле Демиурга? Каково понимать, что ты для Творца всего лишь грязь, неведомым образом просочившаяся в одну из его подопытных пробирок? Каково знать, что Создатель тебя не любит и не считает своим творением?

Наверное, постичь тупую боль от этого откровения сможет лишь тот, кто подобно мне слышал глас Многоокого. Это страшно. Непередаваемо.

Чёрное холодное лезвие ножа упёрлось в предплечье. Всего одна случайная царапина когда-то выбросила мою душу в родной мир. А затем несколько ударов этого клинка уничтожили физическое воплощение антрацитового божества. Может, он окажется сильнее воли демиурга?

Острие прокололо кожу и вошло в руку на глубину двух пальцев, словно в масло. Я даже вздрогнул оттого, как легко это получилось. Но… ничего. Я всё ещё жив. Лишь боль от пореза хлестанула по нервам. А душа осталась в теле, словно прибитая гвоздями.

Ну что ж, до сего момента подсознание цеплялось за мысль, будто Вайола испугалась не божественного проклятия, а моего чёрного деяния. Но теперь эта ничтожная надежда окончательно потухла. Всё было ровно так, как предвещал Многоокий…

Пока я ещё не в полной мере осознавал всё со мной произошедшее. Но Создатель сказал, что в моём распоряжении всё время, доступное этому миру. Ещё успеется, а пока…

Над обезображенным скальным отрогом разнёсся тихий плач калимбы. Одинокий, как моё грядущее бессмертие.

Нирэн, сладко потягиваясь спросонья и добродушно кряхтя, вышел в караульное помещение, где нёс дозор его напарник. Вот только оказалось, что этот недотёпа решил вздремнуть прямо на посту! Его брюхо мерно вздымалось в такт негромкому похрапыванию, а шлем был предусмотрительно опущен на глаза, чтобы солнце не мешало сладкой дрёме.

— Эол, тупая твоя башка! Проснись, дубина! Нас же обоих за такое вздёрнут! — принялся тормошить солдат напарника. — А вдруг кто-нибудь из командования увидит⁈

— Отвали, тупица, — огрызнулся тот. — Ты не слышишь вести, что молва народная разносит? Не осталось никаких командиров. Все погибли в Блейвенде. Отныне мы сами по себе.

— Да ты слушай больше, остолоп! Ты там был что ли⁈ — Нирэн разозлился на приятеля и двинул ему увесистым кулаком в пузо.