Да, кстати, лампочки из наших светодиодов вдруг оказались очень востребованы, сначала ламповые заводы несильно беспокоились, ну что там эти электронщики сделают, ведь их лампы в десятки раз дороже. Но тут уже другой разговор шёл, тут не на цену лампочек для фонариков надо было смотреть, а на цену батареек, ведь именно батарейки и аккумуляторы были расходной частью фонариков, а их цена была на порядок дороже. Когда они забили тревогу, оказалось поздно, магазины уже были насыщены этими светодиодными лампами, и принимать на реализацию лампочки накаливания они отказались, вот и встали заводы в середине лета, хорошо еще в министерство вовремя с ориентировались, но вопрос перепрофилирования заводов остался. Так и повелось, хочешь, чтобы твой фонарик долго и ярко светил, покупай светодиоды, а нет, значит нет. Тут и армия подтянулась, они вместо керосинок в качестве света стали использовать аккумуляторные фонари со светодиодами, оказалось, что керосин стоит дороже. Транспорт у нас ещё не охвачен, но тут мы не торопимся, ибо на автомобилях света хватает, и там пока лампочки накаливания доминируют.

— Что там твой процессор, — встретил меня вопросом Кошелев, вот ведь неймётся человеку.

— Нормально всё, тестирование прошли, сейчас на машину ставить будем, — отвечаю ему, — когда будем анонсирование делать?

— С анонсированием пока погодим, — осаживает он меня, — мы тут подумали и решили пока тридцати двух битный процессор на Европу не выставлять.

— Вот тебе и раз, — озадаченно чешу свой затылок, — с чего бы это так гнали, а теперь стоп.

— Ага, стоп, — подтверждает он мои слова, — мы тут прикинули с Шокиным и пришли к мнению, что пока эта машина на зарубежных рынках не нужна.

— Почему, — задаю я законный вопрос.

— Ну видишь ли, мы только-только начали выпускать 16−2, как ты уже с тридцати двух разрядной подлез, а нам надо окупить те, что спроектированы раньше. К тому же продажи простой «Эврики» продолжают, несмотря на устаревание, расти, причём растут они в прогрессии.

— Не понял, с чего это вдруг?

— А с того, что теперь многие в Европе, и не только там, берут наши машины не на производство, а домой. — Отвечает мне директор. — Вот и получается, что сами блоки «Эврики» пользуются повышенным спросом, а мониторы к ним не нужны, их к домашнему телевизору подключают.

— То есть, они на них в игрушки играют, — прихожу я к напрашивающемуся выводу.

— Не только ради игр их берут, но и для работы.

— Но на мониторе работать гораздо удобней, — удивляюсь я.

— Там ещё одна тенденция выявилась, — продолжает накручивать Кошелев, — берут наши машинки на восьмибитном процессоре не только простые граждане, но и дельцы, которые используют их действительно в качестве игрушек, поэтому они требуют цветной монитор к ним прикрутить.

— Вот это номер, — кривлюсь от этого известия, — и как я раньше до этого не допёр, там ведь только надо прикрутить монетоприёмник и машинка готова. Они куда их в Лас-Вегас отправят?

— Ну а куда же ещё? — Хмыкает директор. — Их там вместо игровых автоматов используют. Правда, не понимаю как, но ставят.

— Поставить их не проблема, — приходится мне задуматься, — проблема к ним завершение программы присобачить, чтобы она завершалась нормально в соответствии с окончанием действия. Интересно, какие программы они туда прикрутили.

— А мне это совсем неинтересно, — пожал плечами Иван Никитич, — у меня теперь голова будет болеть, где нам мощности на дополнительные «Эврики» взять.

Да уж, это же сколько дополнительных машин придётся в США через Мексику отправлять, уйма. А ведь это далеко не всё, там ведь ещё и Европа ждёт.

— Тогда получается, что машина на тридцать два бита не нужна?

— Почему не нужна, — опять директор загоняет меня в шок, — на внутренний рынок-то она пойдёт, еще как пойдёт, тут ведь цена не важна.

А, ну да, — понятно, что здесь эту машину будут покупать предприятия, а им цена до лампочки, им главное чтобы мощность машины была, хотя они её мощности до сих пор использовать не смогут. Ну скажите, кому нужны шестьдесят мегагерц с процессора с памятью в четыре мегабайта, а ведь это далеко не конец, на очереди будут планки по мегабайту и на каждый цвет монитора по пятнадцать уровней. Фантастика. Да нет конечно, не фантастика, так, взят очередной уровень, теперь у нас стандартное разрешение на мониторе 800×600 ну и картинка гораздо качественнее, теперь мы можем глянцевые фотографии выводить на экран, только вот восемь бит на цвет будет гораздо круче. Ладно, пойду я трясти своих программистов, ведь теперь у нас разрешение такое, что можно шрифты с различными кеглями запускать в системе, и редактор тоже делать надо нормальный, там управление шрифтами сам бог делать велел.

Борис Васильевич Баталов схватил чип микросхемы процессора, который им на исследование любезно предоставил Микротех и засунул его под микроскоп.

— Так — так, — напрягся он, вглядываясь в огромный по местным меркам кристалл, — чего это у нас здесь.

А там был мрак, если раньше он мог функционально сказать, где у процессора что, то теперь тёмный лес, структуры, структуры и структуры. Совершенно непонятно что они делают и как взаимодействуют, одно плавно переходит в другое, а то в третье, и… вот что это за вещь, зачем она здесь? Возможно что-то из обработки прерываний, хотя нет, тут надо ещё смотреть… Он сменил насадку и взглянул на структуру птичьим взглядом, сверху и обомлел бесконечное поле структур элементов, и ничего не понятно. А что будет, когда они перейдут на микронную технологию, тогда совсем ничего не разглядишь. Это что же получается, пока он здесь со своими работниками упражнялся в построении шестнадцати разрядного процессора, Микротех уже сделал тридцати двух битный и останавливаться на этом не собирается. И вообще если судить по размерам процессора, то на очереди у них освоение микронной технологии, а это уже около миллиона компонентов на одном кристалле.

Баталов отлип от микроскопа и задумался, зря он тогда не стал менять направление исследований, что теперь делать, ведь чтобы довести свой процессор до ума, требуется ещё полгода, а где его взять, когда вот он, действующий, прямо перед глазами. Вопрос, что делать теперь, снова стал перед ним со всей своей пролетарской необходимостью.

— Ладно, — решил он и решительно снял чужой процессор с микроскопа, — нежили богато, нечего и начинать. Работу по своему процессору завершим, и на этом всё, тему закроем. А какая дальше будет тема?

И даже мысль не шелохнулась у товарища, что его работы были очень важны для одного бывшего студента, всё дело в том, что его процессор был линейным, то есть работал на сильно ограниченном количестве команд, и работал быстро, что было очень важно для видеопроцессов. Конечно же, он знал, как надо делать, и даже мог спроектировать это устройство, но у него были очень сильно ограничены ресурсы, поэтому он искал тех, кто это может сделать без особого труда.

В лабораторию зашёл Красильников:

— Ну, как там кристалл, сильно большая разница по сравнению с нашим процессором?

— Небо и земля, — отмахнулся Борис, — там такое наверчено, что мало не покажется, в структуре до пятисот тысяч элементов.

— Ну уж, прямо так и пятьсот?

— Не веришь, взгляни, — кивнул Баталов на микроскоп.

Красильников покачал головой взял образец и прилип к микроскопу.

— Да… — Протянул он спустя некоторое время. — Действительно, это небо и земля. И что теперь делать.

— А что тут сделаешь, надо работу доделывать, да сдавать, — отозвался Борис, — не можем мы с Микротехом тягаться, — не хватает у нас силёнок.

— Получается, всё-таки Климов нам нос утёр?

— Получается так, — кивнул начальник лаборатории, — и не только утёр, но и посмеялся над нами. И всё-таки, кто на него работает, не может же он с теми людьми, которые у него в лаборатории такое сделать?

— Почему не может, — пожал плечами Красильников, — как раз они на это у него и заточены. К тому же, насколько мне стало известно, они всё на мини ЭВМ считают, то есть все шаги у них записаны, не то, что у нас.