Она так и не поняла главного. Не поняла, что наказание для нее могло быть куда страшнее — монастырь, пыточный подвал Тайной канцелярии, плаха. Я сохранил ей жизнь, свободу и комфорт в Стрельне только ради одного: мне нужна была видимость. Царская семья должна транслировать наружу, европейским послам и собственной знати, хотя бы иллюзию цивилизованного, сдержанного расставания. Если бы я начал публично рвать ее на куски, из-за явных недомолвок и крови внутри монаршего семейства тут же возникли бы политические партии. Придворные группировки начали бы грызться друг с другом, плести заговоры и раскачивать и без того не самую устойчивую лодку под названием «Российская Империя». А мне нужна была стабильность для реформ.

Двери за Екатериной закрылись. Чеботарь неслышно поднял упавший стул и поставил его на место.

Я взял со стола серебряный кубок с водой с долькой лимона, медленно сделал глоток, смывая сухость во рту, и перевел взгляд на дочерей.

— Я уже спрашивал, но повторю свой вопрос, — ровным, лишенным гнева голосом произнес я, посмотрев сначала на замершую Елизавету, а затем на бледную Анну. — Если вам есть что сказать мне поперек — говорите сейчас. Но если вы в тайне считаете, что я обошелся с вашей матерью слишком жестоко… знайте: я проявил к ней величайшую милость, на какую только способен государь.

Я поставил кубок на стол.

— Завтракайте. День предстоит долгий.

Повисла тяжелая, гнетущая пауза.

Лишь Петруша, казалось, совершенно не заметил разыгравшейся драмы. Напротив, у мальчишки словно бы прорезался волчий аппетит — опала ненавистной «тетки» (которой, по сути, и была для него Екатерина) явно пришлась ему по душе. Он еще юн, многого не понимает, но в его возрасте мир делится строго на черное и белое. Есть враги, а есть друзья. С Екатериной для него всё было предельно ясно — она враг. А вот со мной он пока терялся, не понимая, в какую когорту записать своего властного и пугающего деда.

Глядя на жующего внука, я невольно вспомнил его отца — царевича Алексея. Если бы дворцовые интриганы во главе с той же Екатериной не обложили меня тогда со всех сторон, если бы не шептали на каждом углу о его предательстве… Если бы я сам не был ослеплен надеждой на то, что у меня подрастает другой сын, Пётр Петрович (которому так и не суждено было выжить) — я бы никогда не поднял руку на Алексея.

Точнее, настоящий Петр не поднял бы. Суровый приговор был вынесен, да, но я уверен — император собирался простить сына своей волей. До смерти напугать, провести по краю плахи, сломать упрямство и заставить впрячься в государственные дела, но оставить жить. А его задушили в тюрьме.

Пора бы уже мне самому научиться иначе относиться к этой истории. В конце концов, это не Я убил своего сына. Однако остаточное сознание прежнего хозяина тела заставляло меня не просто холодно анализировать факты, а испытывать глухую, саднящую тоску.

— Всё ты правильно, батюшка, сделал, — вдруг звонко, разрушая тишину, произнесла Елизавета. — И спаси Христос, что ты не погубил матушку.

Она смотрела на меня широко открытыми, преданными глазами. Прагматичная девка с потрясающим чутьем на победителя. Анна Петровна при этом метнула на младшую сестру такой взгляд, который, может, и нельзя было назвать откровенно ненавидящим, но добротой глаза старшей дочери точно не лучились. Ей эта показная, почти политическая легкость сестры была глубоко противна.

— А хороша сегодня каша гречневая, — ровно произнес я, пытаясь хоть как-то сменить и тему разговора, и свинцовую атмосферу за столом.

Не вышло. Хотя каша действительно удалась. Настоящая, разваренная, с говядиной, утушенной в печи до такого состояния, что мясо буквально таяло во рту. И отбивная была неплоха. А вприкуску с хрустящим соленым огурцом — так и вовсе прелесть, а не завтрак. Такой, что и обеда не понадобится.

Конечно, сейчас я бы дорого дал за большую миску салата из свежих овощей, заправленного хорошим льняным маслом, или оливковым. Но чего нет, того нет, и в этом году вряд ли появится на моем столе.

Надо будет закладывать оранжереи. И не одну. При том, что оставлять нужно и то, что построил Меншиков в Ораниенбауме. Да хоть бы и с десяток оранжерей для выращивания экспериментальных сортов уже известных овощей, а также для адаптации заморских культур.

Намедни мне принесли показать ту самую хваленую картошку, которую Петр привез из Европы… Я сначала подумал, что мне крупный горох в лукошке суют. Немудрено, что подобный овощ совершенно не популярен в народе! Если начать чистить от кожуры клубни размером с перепелиное яйцо, то бабе придется часа полтора убить только на то, чтобы наскрести на похлебку для семьи. Уж больно она мелкая. Нужна жесточайшая селекция.

Дальнейший прием пищи прошел в глухом молчании, исключительно как физиологический процесс насыщения. Никто больше не проронил ни слова. Покончив с едой, я молча поднялся, кивнул дочерям и отправился обратно в кабинет.

Работу никто не отменял.

Как раз к этому часу писари должны были собрать воедино все доступные на данный момент разрозненные материалы по старообрядцам и в целом по миграции населения из России.

Это была еще одна зияющая пробоина в борту Империи, которую необходимо было заделывать прямо сейчас. Проблема, которую власть сама же искусственно и создала на свою голову, устроив религиозный раскол и закрутив налоговые гайки до срыва резьбы.

Я уселся за стол, раскрыл первую сводную ведомость и тяжело вздохнул, вчитываясь в столбцы цифр. Приблизительный масштаб бегства русского тяглового люда за рубежи государства — в Речь Посполитую, в шведские пределы, в Османскую империю — я уже знал. Но документальное подтверждение лишь фиксировало факт: это была настоящая демографическая катастрофа…

И похоже, что я мог открыть ящик Пандоры, начать своими же руками такое общественное сопротивление, что могу и пожалеть.

— Я пожалею, если этого не сделаю, — сказал я, отправляясь на встречу.

От автора:

Он все знал о кораблях и грезил морем, пока неизвестный не предложил ему пари и он оказался в теле Великого князя Константина. 1853 год война начинается. Пишется 9 том https://author.today/work/333355

Петербург

2 февраля 1725 года

Тяжелые дубовые часы в углу ударили и вновь заложило уши. Но хорошо, что хотя бы из своей спальни я убрал это испытание для слуха. И ведь иных часов не нашли. Я даже вызвал к себе единственного часовщика, которого нашли в Петербурге.

За окном было пасмурно, но внутри свечей не зажигали. Так что в кабинете царила густая, давящая полутьма.

Я сидел во главе стола, сцепив пальцы так, что побелели костяшки. Настрой был на такое сражение, как не на жизнь, а на смерть. Отступать я не был намерен, но при этом прекрасно понимал, что затрагиваю запретные темы. Все, или почти все, что я делаю кроме предмета нынешнего разговора — это менее важно, чем проблема бесконтрольной миграции внутри России. Но это же полбеды, важнее, что за пределы Российской империи, или в леса, в глушь, без участия в жизни государства убегают — не лучше, чем за границу.

Напротив меня сидели двое.

Справа — Феофан Прокопович. Архиепископ Псковский. Человек острого, по-европейски холодного ума. Я рассчитывал на его поддержку. Прокопович мой человек, полностью. Он даже скорее чиновник в рясе, чем духовник. Но этого мало.

И все понимают, что Феофан станет говорить то, что я скажу. Обер-прокурор Святейшего Синода, Иван Васильевич Болтин, бывший полковник драгунского полка, также скажет лишь то, что я ему повелю. Этот и вовсе своей воли не имеет.

Еще у меня был компромат на вице-прокурора Синода, новгородского епископа Феодосия. О том, что он у себя в епархии додумался даже о том, чтобы проводит пьяные ассамблеи, знали, как оказалось многие. И я об этом знал, мой реципиент. Петр относился к такому факту, как к шутке.