И я некоторое время был занят поглощением еды. Однако, был один важнейший для империи вопрос, который не выходил из головы. В целом, решение уже было принято, но можно ведь и узнать мнение людей, которые родились, воспитывались в этом времени.

— Что посоветуешь сделать с тем, чтобы наследника моего выучить наилучшим образом? Сие задача не простая. К строгости он не приучен, учиться толком не умеет, неусидчив. Но голова светлая — может получиться хороший император, грамотный и образованный, — сказал я, меняя тему разговора.

Мария, видимо, тоже посчитала, что лучше больше эту скользкую тему не поднимать. Умная она всё-таки женщина. И это привлекает еще больше, чем ее красота. Как в народе говорят: красоту не солят, да и увядает она быстро. Всё же самое ценное, что есть в этой женщине, — ее образованность, чтобы была «своей».

Может быть, я ни с кем более не пробовал этого делать, но мне вчера ночью, перед самым сном, очень даже понравилось разговаривать с Марией Дмитриевной о сочинениях Макиавелли. А потом мы еще удивительно быстро перескочили (это, видимо, уже с моей подачи) к вопросам экономики.

Да, она и слова-то такого не знает, «экономика», но вот сами принципы экономического развития современных государств вполне себе улавливает. А когда из ее уст прозвучало: «России нужен банк для развития и руки свободные», я вообще практически поплыл, поймав себя на мысли, что, кажется, могу влюбиться в эту женщину.

Среди той необразованной темноты, которая царит вокруг… Я сейчас пытаюсь образовывать Елизавету, да и Анна не глупа и считается весьма просвещенной, но не уверен, что они дотягивают до Кантемир, для которой, по всей видимости, после нашего разлада самым главным утешением стали книги.

— Петр Алексеевич, минхерц, думаю, что обучать таких непосед нужно через игры, подвижность, чтобы он не сидел на месте. И та же латынь или многое, что заучивается из богословия — это, может, для него и лишнее… — рассуждала она.

Вот она говорит, а я смотрю на неё и думаю… Да хватит ее идеализировать. Стоит ко всему подходить практично, а не взращивать самостоятельно какие-то болевые точки, на которые потом смогут надавить мои враги.

Как-то мне один мой товарищ из прошлого, гендиректор весьма крупной и влиятельной корпорации, но влюбчивый до неприличия даже в свои почтенные года, дал совет, как не позволить опытной девочке, находящейся в активном поиске, тебя захомутать.

«А ты представь, что она сидит на унитазе и какие субстанции из нее могут выходить, — говорил он. — Сразу расхочется романтизировать и делать из девушки в своем воображении принцессу. А вот когда она будет делать то же самое, но при этом ты даже не станешь брезгливо об этом задумываться, а твое сердце еще будет кричать, чтобы ты принес ей туалетной бумаги, ибо та закончилась — вот тогда это точно твоя баба!»

Спорный, конечно, лайфхак. Но кому как. Может, кому-то в жизни и хочется пребывать в иллюзиях, а я привык жить больше умом.

— А с чего вы так на меня смотрите? — растерялась Маша, когда я, видимо, состроил слегка глуповатое выражение лица.

— Чего смотрю? Да так, представил кое-что, — сказал я.

А потом искренне рассмеялся. И мне было как-то даже наплевать на то, что я могу показаться этой женщине глуповатым, недостаточно грозным, не той несокрушимой скалой, которой много кто представляет русского императора.

— Поговори со своим братом. Если он потянет роль младшего наставника — такого, с которым Петр Алексеевич даже будет готов сбежать с уроков, но потом обязательно что-то выучит… И подконтрольного, конечно же, лично мне младшего наставника наследника русского престола… В общем, пусть готовится к собеседованию. Много о чем его спрошу и много чего потребую, — сказал я.

Реакция меня удивила. Кто иной денег попросил бы, дом, поместье, титул…

— Петр Алексеевич, Ваше Императорское Величество… Я ведь счастлива быть с вами только ради того, чтобы просто быть рядом. И не прошу ни за кого: ни за брата своего, ни за иных кого. Лишь только, может… попрошу вас оградить меня от навязчивого внимания Ивана Долгорукова. А то он уже посчитал меня своей женой, — сказала Маша.

Я не стал ничего отвечать. Что-то мне подсказывало: как только двор узнает о том, что я вернул к себе Кантемир и у меня вновь появилась фаворитка, то сразу же всякие Ваньки отвалятся от Маши сами собой. Тем более, что его отец еще не выплатил государству недостающую сумму, чтобы откупиться от казни. Да и самому Ваньке не стоило бы сейчас даже из-за угла тявкать, ибо можно и его поставить на такие деньги, собрать которые семья не сможет, даже если подключит всех своих многочисленных родственников.

Через полчаса я уже на тройке с бубенцами летел в сторону Кронштадта.

Кронштадт.

8 февраля 1725 года.

Два дня проверяли устойчивость льда. И это даже несмотря на то, что между островом Кронштадт и материком каждый день не менее сотни саней проезжает. Но я всё равно решил, что безопасность превыше всего: приказал проверить толщину льда так, чтобы по нему, случись такая нужда, и танк смог бы до Кронштадта добраться. Но чтобы никто не прознал, для чего и от кого исходило распоряжение.

А еще я бы тренировал на этом деле — контроле толщины льда — целую инженерную роту. Есть определенные задумки по ведению военных действий. И нам планы нужны на каждый из потенциальных театров военных действий. Кстати, не мешало бы уже срочно создать Генеральный штаб. А то планирования ну никакого нет. И я не понимаю, как вообще можно воевать, если нет четких планов войны.

Десять быстрых саней, запряженных русскими тройками, мчались в главную базу нашего Балтийского флота. Впрочем, иного серьезного флота пока и нет — небольшая Архангельская эскадра не в счет.

Шел небольшой снег, и мое появление в Кронштадте в прямом смысле стало как снег на голову. Не вылезая из уютных саней, укутавшись в шкуры, в соболиной шубе и шапке, я прямо с места рвал и метал, требуя к себе то коменданта крепости, то хоть каких-нибудь воинских начальников.

— Сгною сук… порву нахрен… разжалую убирать гальюны… — это только малая часть, что извергал из себя я.

— Ваше Императорское Величество… — запыхавшись (разучился он уже бегать), прохрипел единственный, кого нашли в Кронштадте почти на рабочем месте, а точнее на верфях — вице-адмирал Корнелиус Крюйс.

— Что происходит? Где Томас Гордон, Апраксин? — спрашивал я, а бывший пират Крюйс мог только пожать плечами.

А, нет, еще и Нартов тут был. Но в этот раз я приехал не к нему. Да и в целом Андрею Константиновичу Нартову пора бы уже перебираться из кронштадтской мастерской поближе ко мне. Думаю, если появится какая-нибудь пристройка к Зимнему дворцу и там разместится его экспериментальная мастерская — это будет как раз в духе того самого Петра Алексеевича, которым я сейчас и являюсь.

Ну и мне впрок, что смогу контролировать некоторые «изобретения», которые я привнесу в этот мир. Ну или не только я, ибо как что устроено было я не знаю. Но вот более-менее четкое техническое задание смогу составить, зная, что должно быть на выходе. А это уже половина дела. Прибавить сюда поистине светлую голову Нартова, его учеников, других изобретателей… Должно при таком подходе все получится.

— Вот этот корабль на ходу⁈ — кричал я, указывая на вмерзший в лед фрегат.

— Был, ваше императорское величество, — отдувался за весь русский флот норвежец Корнелиус Крюйс.

Выскочив из саней, я подошел к борту фрегата и с силой, но не сказать, что со всей, ударил по нему своей тростью, тут же проломив несколько гнилых досок обшивки. А ведь сказали бы, что корабль в норме и можно чуть ли не в кругосветку на нем.

А потом, не дойдя до Датских проливов образовалась бы течь. Последовала бы героическая борьба за живучесть корабля, трудное возвращение домой и чуть ли не триумф… Ведь корабль не затонул, команда не погибла. Виват, как водится, виват доблестным морякам Балтийского флота! А нужно было бы поменять обшивку, лучше и медью оббить и все — привет океан.