А вот это, видимо, Яков Батищев. Тоже удивительный самоучка, который, если верить докладам, просто пришёл в Тулу по поручению от командования, там посмотрел случайным образом на кустарное производство оружейных стволов и создал механизм, который эти самые стволы начал производить в большем количестве, с отличным качеством, практически без участия самого человека.

При этом служил в Ингерманланском полку простым офицером невысокого чина, даже не занимаясь никаким изобретательством официально. Вот это и есть непорядок, ведь подобные люди должны заниматься тем, что у них получается выдающимся образом. А уж служить обычным офицером — мы найдём кому.

Вильям Иванович Геннин… Этого немца-инженера я вычислил, что называется, по остаточному признаку. Всё-таки операционная система, позволяющая мне пользоваться знаниями и памятью Петра Великого, то и дело даёт сбой, выдавая образы смазанно, как старую гравюру, подёрнутую дымкой.

— Присаживайтесь, господа! — сказал я, указывая рукой на стулья, выстроившиеся вдоль длинного стола.

Кабинет был оборудован так, как было бы привычно для любого управляющего из будущего: большой массивный стол стоял передо мной, за ним — вполне неплохое кресло французской работы с высокой спинкой. И буквой «Т» к этому столу был приставлен ещё один стол, длиннее моего раза в три, вдоль которого и стояли те самые стулья — простые, дубовые, без излишеств, но крепкие.

Первым присел Ганнибал. Он сел так, как солдат садится на привале — быстро, чётко, без лишних движений. При этом все остальные смотрели на меня, как скотину смотрят на незнакомого, но явно главного в табуне жеребца: с опаской, любопытством и готовностью в любой момент сорваться с места. Демидов-младший замялся, поправляя кружевной жабо, Батищев смотрел на стул, будто ожидая, что из-под него выскочит пружина.

Я выдержал паузу, в ходе которой вызванным деятелям нужно было решиться и присесть в непосредственной близости от императора. В воздухе висело напряжение, смешанное с недоумением — такие неформальные собрания были в диковинку. Те вопросы, которые мы собирались рассматривать, не предполагали особого политеса и придворной высокопарной эстетики. Здесь нужна была работа, а не реверансы.

Наконец, нехотя, словно опасаясь, что стул под ними развалится, остальные последовали примеру генерала и опустились на свои места. Паркет тихо заскрипел под ножками. Теперь они сидели напротив меня — пятеро мужчин, чьи умы, а не титулы или происхождение, были настоящим богатством страны. Я откинулся на спинку кресла, положил ладони на прохладную поверхность стола.

«Ну что ж, — подумал я, встречаясь взглядом с каждым по очереди. — Начнём. Покажите, на что способны ваши головы, когда их не душат мундирные воротники и придворный устав».

— Итак, вопросов у меня к вам много, — начал я, махнув рукой следом за всеми нами вошедшему писарю. Тот, подобно теневой фигуре, стал беззвучно раскладывать толстые папки возле каждого из присутствующих. — Мы ничего открывать сейчас не будем. После я оставлю вас одних, и вы почитаете и обсудите между собой все эти предложения, что я буду привносить. Да, именно предложения. Потому как повелевать я не стану. Ибо мы должны найти лучшее из лучших решений, а не только лишь моё волевое.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаги. Собравшиеся переглядывались, не веря своим ушам. Император, спрашивающий мнения? Предлагающий, а не приказывающий? Для них, выросших в системе, где слово государя — закон, отлитый в бронзе, это было чем-то немыслимым. Их лица отражали смесь надежды, недоверия и глубокой настороженности. Возможно, они думали, что разговор может идти в таком ключе и таким вполне доброжелательным тоном. Хотя тон мой, в следующее мгновение, не таким уж и добрым и оказался.

— Виллим Иванович, — обратился я к Геннину, и мой голос, до этого ровный, приобрёл стальную холодность. — Расскажи мне, сколько времени в году ведомственные тебе Сестрорецкие заводы работают на полную силу? Скоро своровано денег, сколь ты отрядил Меншикову и иным… Когда ружья сестрорецкие я увижу… Все рассказывай. А остальным приготовится, как на исповеди.

Петербург. Зимний дворец

6 февраля 1725 года

Геннин поднялся. Его взгляд, ещё минуту назад уверенный, теперь метался, не находя точки опоры. Он наверняка понимал, что я знаю о сложностях работы его заводов. И Пётр Великий знал об этом, да все при дворе об этом знали, ибо утаить шило в мешке никак не получалось.

В целом, последние два года, может даже немного больше, страна стала чуть ли не разваливаться. Петр то ездил на Каспий, на войну, то болел. Этот же приступ, который свел его в могилу, был не первым. Также подолгу лежал в кровати, мучился. А система выстроилась таким образом, что многое, даже какой-то отдельно взятый мост — все было завязано на императоре.

Так что государство начало расшатываться еще до того момента, как умер Петр Великий, и началась эпоха дворцовых переворотов. Не было времени и возможности отследить и проблему со Сестрорецкими заводами.

— Три месяца, ваше императорское величество, могут работать заводы в полную силу, — растерявшись и, возможно от этого, на ломаном русском с сильным немецким акцентом, выдавил талантливый, но сейчас напуганный инженер и организатор.

— Врёшь, скотина! — выкрикнул я.

Слова вырвались у меня так быстро и яростно, что я даже не успел поставить свой внутренний блокиратор — ту самую привычку из будущего, что должна была сдерживать подобные всплески гнева. Но здесь, сейчас, это было невозможно.

Он врал. Врал в лицо. И я, и мой реципиент, Пётр, были абсолютно уверены в одном: как сказал бы один чиновник из будущего, «ошибаться можно, врать — нельзя». А ложь, которую не признают, а продолжают усугублять, — это хуже любой лживой ошибки.

Геннин побледнел так, что его лицо стало цвета сырой глины. Остальные замерли, вжавшись в спинки стульев. Может и нужно было прикрикнуть, чтобы народ проникся нужной мне атмосферой.

— На Сестрорецких заводах поставлены водяные колёса, — продолжил я, и каждый мой звук падал, как удар молота по наковальне. — И на их приводе заводы работают от силы только полтора месяца в году. Потом паводок заканчивается, вода уходит, и нужно уже рвать жилы с рабочих, чтобы они мускульной силой своей приводили все станки в рабочее состояние. Отсюда — много людей загублено, ибо подобный труд невыносим для человека. Отсюда — меньше товара, он дороже становится, качество хуже. А еще отчего, скажи мне, у тебя на Сестрорецких заводах не стоят станки Батищева?

Я накидывался на него, как сокол на добычу, не давая опомниться. Батищев, услышав своё имя, вздрогнул и исподлобья посмотрел на немца. Ему в таком обществе вовсе было некомфортно находиться.

— Да, если на любом заводе, который сейчас производит нужное для страны оружие или, что гораздо реже, другие вещи не для армии, то везде можно заметить огромное число нарушений и уход от того, каким должен быть этот самый завод, какие технологии на нём повинны быть пользованы. Чаще используется токмо мускульная сила рабочего. Отсюда — если бывший крепостной крестьянин работает на чёрной работе у того же самого Демидова, то он в лучшем случае проживёт лет пятнадцать после того, как попадёт на завод. На других заводах — и того меньше. Поэтому демидовские считаются ещё добрыми, людскими. — Я бросил взгляд на Акинфия Никитича Демидова, который нервно сглотнул. — А ведь так не должно быть. Совсем не должно.

Я сделал паузу, давая этим словам, этим страшным, неприкрытым цифрам, осесть в сознании собравшихся. Я видел, как в глазах Нартова вспыхивает понимание и интерес, как Ганнибал хмурится, оценивая масштаб проблемы с военной точки зрения, как Демидов старается не встречаться со мной взглядом.

— Вы думаете, я собрал вас здесь, чтобы упрекнуть? Нет. Я собрал вас, потому что вижу, что дела наши, словно хворая кобыла. Подлечить бы, да изнову на ней пахать. Хворь пожирает людей, как дрова в печи сгорают русские люди, и выдаётся на-гора меньше, чем могло бы. И вы — не чиновники, вы — умники, ученые. Люди, которые могут видеть и делать. Так вот. В этих папках не отчёты. Там — вопросы. И первые из них: как заставить заводы работать не полтора месяца в году, а все двенадцать? Как заменить силу человеческих потуг силой воды, пара, ветра? Как сделать так, чтобы человек у станка не был смертником, а был умельцем, который живёт долго и счастливо, потому что его труд — не каторга, а ремесло?