Поначалу эта работа казалась мне хоть и сложной, но вполне решаемой — думал, ну ладно недели, но за пару месяцев управимся. Какая глупость!

Нет, эти Авгиевы конюшни бумаготворчества нужно разгребать годами. Причём главная проблема не столько во мне и нехватке моего времени, сколько в том, что нужно подобрать команду деятельных людей, въедливых юристов-законников. А это само по себе задача почти нерешаемая: грамотных кадров мы не имеем. Моя задумка с кодификацией, мягко сказать, на столетия опережает нынешнее время.

Взять, к примеру, указ прежнего Петра о создании морской пехоты. Указ — есть. Есть прямое повеление, чтобы из казны шли деньги на формирование этих полков. И деньги из казны исправно уходят! А морской пехоты — нет. Растворилась в воздухе, осела звонкой монетой в бездонных карманах. Я уже поручил негласно разобраться хотя бы с этим конкретным вопросом, чтобы понимать всю глубину бездны: что это — непроглядное чиновничье головотяпство или откровенный, злонамеренный саботаж?

И ведь это только частности. То, что мне, человеку из будущего, случайно пришло в голову проверить. И теперь я всё больше убеждаюсь: если в России действительно получится произвести качественный аудит, собрать мало-мальски достоверные сведения о состоянии дел во всех губерниях, кодифицировать законы и привести всё к общему знаменателю — это будет чудо.

Ведь сейчас как? В Казани судят по одним местным уложениям, в Москве — по старым боярским порядкам, а в Киеве и вовсе используют Статут Великого княжества Литовского. По сути, в моей империи целый регион живет по законам соседнего государства!

Вот оно и получается: закон — что дышло, куда повернёшь, туда и вышло. Как же в такой мутной воде не завестись коррупции?

Нужно всегда исходить из горькой истины: человеку свойственно наживаться на других. Он просто не может оставаться кристально чистым, когда вокруг все безбожно воруют и стремительно обогащаются. Если не сам он сломается, так жена дома на уши подсядет и загрызет: дескать, вон сосед, коллежский асессор, взятки берет, дом каменный ставит, шелка носит и живёт как барин. А ты, мол, такой-сякой, всё в честность играешь, детей в обносках держишь. Кому, спрашивается, эта твоя честность нужна?

И только неотвратимое, жёсткое выполнение единых законов и ограничение при помощи оных любых коррупционных схем — это единственный путь к тому, чтобы казна наполнялась своевременно, и государство могло составить худо-бедно полноценный бюджет, а не гадать каждый год на кофейной гуще, хватит ли денег на порох и сукно для армии.

И я близок к тому, чтобы предварительную ревизию провести, с погрешностями, ибо не дождусь я с Тобольска или Нерчинска сведения, но аудит состоится. Многое я уже узнал о России, немало из этого удивительного и не постижимого.

Петербург.

7 февраля 1725 года.

Четыре долгих часа понадобилось для того, чтобы я окончательно сформулировал этот указ, и писари перенесли его набело. Все это время я мерил шагами кабинет, не в силах усидеть на месте. Ходил кругами вокруг массивного дубового стола, словно полководец-стратег перед решающей баталией, который одним властным взмахом руки посылает в сторону вражеских редутов целые полки собственной инфантерии. Я то и дело размахивал руками, активно жестикулировал, чеканя каждое слово, чтобы оно гвоздем вбивалось в бумагу. Но такой уж я нынешний — кипучая энергия, помноженная на знание будущего, требовала выхода.

Когда закон, наконец, был записан, отшлифован и просушен песком, я велел немедленно снять с него копии. На завтрашнее утро я назначил большое собрание, куда обязаны были прибыть все находящиеся в Петербурге высшие сановники и вельможи, вхожие в ближний круг.

Я намеревался выдать им этот указ на изучение и внимательно, глядя каждому в глаза, посмотреть на их реакцию. Ведь новые жесткие порядки ударят прежде всего по ним самим. Да, я — голова этой гигантской, неповоротливой рыбы под названием Российская империя, но они — ее жабры, плавники и хвост. И если хвост начнет своевольничать, а жабры откажутся дышать, рыба сдохнет.

— Ваше императорское величество… — робко подал голос Бестужев.

Он прибыл где-то к середине моей пламенной диктовки и все это время сидел в углу с выпученными от изумления глазами, беззвучно открывая и закрывая рот, словно выброшенная на невский берег стерлядь. Столь неслыханная реформаторская прыть государя явно выбила его из колеи.

Когда я прервался и спросил у него, кого мне еще нужно срочно принять до трапезы, выяснилось, что в приемной толкутся многие. Всяк рвался с челобитными да докладами, но реальный интерес для меня сейчас представляли только два человека.

— Дочери моей, Елизавете Петровне, передай жестко: принимать я ее сегодня за ее недавнюю дерзкую выходку не намерен, — отрезал я. — И передай, что сегодня за общим столом она присутствовать тоже не будет. Пообедает одна, взаперти. Такое вот ей будет мое отцовское наказание, пусть подумает над своим поведением. А ты еще раз за нее просить станешь… Отправлю от себя. Вот тогда и посмотрим, сколь ты нужен Лизке. Ну, а Демидова… Демидова давай сюда.

Акинфий Никитич вошел в кабинет тяжело, переступая порог с явной опаской. Я в этот момент уже стоял у самой двери — планировал переговорить с уральским заводчиком на ногах, по-быстрому, да отправиться, наконец, трапезничать.

В столовой уже собирались все мои домочадцы. Появилась даже та хворавшая родственница, о которой я, признаться, в суете государственных дел едва не забыл. Прежний Петр ее уже мысленно списал со счетов, не веря, что девка сможет выкарабкаться и выздороветь, но она назло всем пошла на поправку. Может и временно. Но… списать со счетов свою дочь! Времена… нравы…

Я скрестил руки на груди и вперил в вошедшего тяжелый взгляд.

— Ну, что у тебя, Демидов? — спросил я прямо. — Чего нос повесил, землю сверлишь? Будто бы сам пришел с повинной и ждешь не дождешься, что я тебя самолично за руку на плаху поведу?

Заводчик ответил не сразу. Некоторое время он мялся, переминался с ноги на ногу, не смея поднять глаз. Но всё же, шумно выдохнув, словно перед прыжком в ледяную прорубь, Демидов решился:

— Ваше императорское величество… Бесы попутали. Но вы сами давеча изволили говорить, что прощение государево будет тем, кто врать перестанет. Что всё изменится… А ежели врать мы продолжим… — Демидов осекся, с силой прикусил нижнюю губу. Казалось, прокусил до крови. Он судорожно сглотнул, пропихивая подступивший к горлу тяжелый ком животного страха. — Там большие жилы серебряные, государь. И вот…

Он залез за пазуху и потной, дрожащей рукой протянул мне монету. Крупную, увесистую. На аверсе красовалось мое собственное императорское изображение. Я взял ее двумя пальцами. Отчеканена она была настолько искусно, чисто и аккуратно, что даже опытный казенный минцмейстер не сразу смог бы распознать в ней фальшивку. Куда там обычным купцам или заезжим иноземцам — примут за милую душу!

— Да, сразу вижу, что это твоя работа, твоя монета, — медленно произнес я, с великим трудом скрывая внезапно вспыхнувшую внутреннюю радость.

Конечно, по закону и по совести, нужно было бы немедленно кликнуть гвардейцев, бросить этого хитреца в застенки Тайной канцелярии и нещадно выпороть кнутом за самоуправство и тайную чеканку.

Но ведь сам пришел! Сам признался. А я не имел права отказываться от своих же слов. Я ведь твердо решил, что с этого дня нажимаю в империи невидимую кнопку «перезагрузки». Подвожу черту. И вот тот, кто после этой перезагрузки начнет меня обманывать и воровать — тот будет мой личный враг, которого я без жалости сотру в порошок. А тот, кто найдет в себе смелость вот так прийти и покаяться — того я помилую.

— Ну, я же тебе прямо говорил, что доподлинно знаю о том, что у тебя в тайне серебро добывают, — усмехнулся я, смягчая тон. — И монета, признаю, вышла отменная. Думаю…

Я подошел ближе к окну, зажав демидовский рубль в пальцах, и покрутил его на свету. В мутное стекло пытались пробиться холодные, пока еще зимние, но уже дающие робкую надежду на скорую весну лучики солнца. Серебро ослепительно блеснуло.