Мадагаскар… Глупцы видят в нем лишь пиратскую вольницу. Для меня же это идеальный плацдарм. Это ключ к Индии. Опорная база, с которой я налажу прямые контакты с империей Великих Моголов. Мы ударим с двух сторон: с моря, опираясь на остров, и по суше, прорубая коридор через Персию. Я не дам англичанам сожрать Индийский субконтинент. Мы задушим Британскую Ост-Индскую компанию еще до того, как она наберет свою истинную силу.

А сам Мадагаскар? Это абсолютный контроль над глобальным судоходством. Мыс Доброй Надежды. Бутылочное горлышко мировой торговли. Все эти пузатые галеоны и фрегаты, груженные шелком и специями, неизбежно огибают Африку. Им нужна пресная вода, провиант, крюйс-пеленг, доки для починки. И там их будем ждать мы. Если англичане, французы и голландцы попытаются рыпнуться — мы обложим их таким налогом за проход, что они взвоют. Мадагаскар станет нашим таможенным шлагбаумом на пути из Азии в Европу.

Но и это было еще не всё.

Мое сердце забилось чаще, когда внутренний взор переместился от острова на континент. Южная Африка. То, что сейчас скрыто под выжженной саванной. Трансвааль. Витватерсранд. Крупнейшее в истории человечества месторождение золота. То самое, что в моей реальности откроют лишь в конце XIX века и что зальет мир реками крови в Англо-бурской войне. Там лежат тысячи тонн червонного золота.

Да, сейчас там уже окапываются голландские колонисты — буры. Упрямые, религиозные фанатики с мушкетами. Договориться с ними будет тяжело, но возможно. А если нет…

«Если нет, мы вырежем их и заберем землю силой оружия», — холодно, без единой эмоции, констатировал мой внутренний голос.

Если на кону стоит безграничное финансовое могущество и великое будущее моей Империи, я не стану терзаться муками христианской совести. Я залью эту саванну кровью, но золото Трансвааля будет лежать в подвалах Петропавловской крепости.

Я моргнул, возвращаясь из своих кроваво-золотых видений в реальность дворцового кабинета.

— Вице-адмирал Крюйс! — мой голос хлестнул, как корабельный линь.

Старик вытянулся в струну, его глаза лихорадочно блестели.

— Тебе поручаю это дело. Собери эскадру. Три лучших фрегата, что у нас есть. Денег из казны не пожалею — бери, сколько нужно. Но подготовь всё по уму! Сразу после открытия навигации корабли проверить так, чтобы ни единой капли не просочилось в трюмы. Исключить течь! Им идти старым индийским путем, через два океана.

Я подошел к нему вплотную и посмотрел прямо в бесцветные, выцветшие от морской соли глаза.

— Я не скажу тебе, Корнелиус, что ты отвечаешь за это дело головой. Я уверен, старого пирата плахой не испугать. Но я скажу так: ты отвечаешь за этот поход своей честью.

Крюйс побледнел. Для него, человека, смывшего пиратское клеймо адмиральским мундиром, это слово значило больше жизни. Он судорожно выдохнул, ударил себя кулаком в грудь и коротко, по-военному, поклонился.

— Исполню, Ваше Величество. Или сдохну в океане.

— Иди, — коротко бросил я.

Крюйс развернулся на каблуках и, чеканя шаг, покинул кабинет. За ним, получив мои немые кивки, потянулись к выходу остальные, еще не пришедшие в себя от услышанного офицеры.

В кабинете остались только мы вдвоем с Берингом. Очередная порция откровений предстояла.

Петербург.

7 февраля

Я медленно повернулся к высокому, плотно сбитому человеку, который всё это время стоял неподвижно, как гранитный утес. Датчанин на русской службе. Человек, чьим именем в другой реальности назовут пролив, море и острова. А может и в этой истории он оставит видный след?

— Ну а сейчас, господин Беринг, настала ваша очередь, — я понизил голос, и в этой тишине он прозвучал особенно тяжело и многозначительно. Я подошел к столу, где всё еще лежала развернутая карта Тихого океана. — Получайте вашу задачу. И, клянусь Богом, она будет намного важнее и страшнее всего того, что только что слышали остальные господа.

Беринг напрягся так, что, казалось, затрещало сукно на его плечах. Он смотрел на меня взглядом человека, готового шагнуть в бездну.

— Тебе смотреть морозу и штормам в лицо. Тебе Россию представлять на дальних берегах, где еще не ступала нога человека из Европы, — усмехнулся я. — Так что меня тебе уж точно нечего бояться. Будешь нести службу свою справно — в почете останешься. Но себя беречь нужно! Прознаю, что цингой заболел, что мало капусты с клюквой ел, лимонов не припас да шиповник себе не заваривал — обида у меня будет страшная. Через шесть лет жду тебя в Петербурге с докладом. Живым и здоровым!

Я тяжело поднялся, повернулся спиной к Витусу Берингу и снял с полки пухлую папку под литером «4−3А», где буква «А» обозначала Америку. Сухо треснули развязываемые тряпичные тесемки. Я бросил папку на сукно и вновь опустился в кресло.

Всё это время Беринг буквально пожирал меня глазами фанатичного верноподданного, замерев и вытянувшись во фрунт, как натянутая струна. Датчанин явно не горел желанием попасть под мою горячую руку, чтобы я отчитывал или прилюдно унижал его так же, как других морских военачальников. И прежде всего — Апраксина.

— Не боись, датчанин. Сильно ругают только своих, — я вперил в него тяжелый взгляд. — В России говорят: если бьют, значит, любят. Вот и я тебя обидеть пока не пытаюсь, — сделал я неоднозначное заявление, которое сейчас наверняка с хрустом ломало логичную психику европейца. — Ты сперва заслужи право быть своим. Таким, как Федька Апраксин. А пока — давай перейдем к делу.

Я резко посерьезнел. То, что я собирался сейчас сказать и показать, было инсайдом колоссальной, невероятной стоимости. Если бы нашелся тот, кто смог бы монетизировать и продать эту информацию, куш потянул бы на весь годовой бюджет Российской империи, а то и больше. Британцы, конечно, за полную стоимость подобную карту не купили бы — удавились бы от жадности. Голландцы раскошелились бы охотно… но кто ж им даст?

Я медленно разворачивал на столе огромное полотно, сшитое не менее чем из десяти больших и малых кусков плотного пергамента и тонкой кожи. Буквально сегодня ночью над ней закончили корпеть два моих личных писаря и один художник. Художнику, к сожалению, жить на этом свете осталось совсем недолго — слишком многое он увидел и нарисовал. Еще он иностранец. А вот с писарями еще подумаю, как поступить.

Они переносили набело ту карту мира, которую я восстанавливал исключительно по своей памяти. А учитывая, что я поколесил по всему свету, побывал во многих краях, географию учил на совесть, да и экономическую географию по специфике своей деятельности знал весьма недурно…

Карта вышла такой, что в ближайшие лет сто пятьдесят ни у одной державы мира ничего подобного просто не появится. Здесь были нанесены такие мелкие проливы и острова, о которых сейчас ни один мореплаватель не то что не знает — даже в самых смелых фантазиях не догадывается об их существовании. Антарктида, опять же.

Но самое главное, что северное русское побережье было прорисовано с особой четкостью и скрупулёзностью. Нельзя разбрасываться ценным кадровым ресурсом. Сколь много людей сгинуло в тех северных экспедициях, череда которых вот-вот начнется. Эти же люди могли начать колонизировать Америку, нашу, русскую Америку от Аляски до Калифорнии.

Такой вот от меня подарок Отечеству.

Мой взгляд скользнул по расстеленному пергаменту, цепляясь за россыпь точек в Средней и Южной Океании.

— Значит так. То, что я тебе сейчас показал, — тайна государственная, великая, — жестко отчеканил я, тут же начиная сворачивать расстеленный на столе пергамент. — И, признаться, я даже думал втемную тебя послать. Чтобы ты возглавил Камчатскую экспедицию без этих карт, всё открыл сам, а я бы только убедился, что сокровище в моих руках подлинное и вычерчено всё правильно.

Я туго скрутил самый драгоценный на данный момент документ в мире, пряча от чужих глаз колоссальный объем информации. Беринг проводил скручиваемый свиток почти болезненным взглядом.