— Ты идешь замуж. Мужем будет Мориц Саксонский. Каков будет твой согласительный ответ? — спросил я, разворачиваясь к Елизавете.

От автора:

Новый попаданец от Емельянова и Савинова.

Первая мировая, самолеты и бравые парни в кожаных куртках. Возможно, с наганами)))

Читать тут — https://author.today/work/578898

Петербург. Зимний дворец.

6 февраля 1725 года.

Елизавета замерла посреди ковра, устланного на паркет, настороженно вглядывалась в мое лицо.

— Так какой твой согласительный ответ, Лизетта? — повторил я вопрос.

В её глазах мелькнула тень понимания.

— Иезуитство, батюшка, — ответила она наконец, чуть склонив голову. — Ты же так спросил, что никак отказаться не могу.

— А кто же русскому императору перечить будет? — я хмыкнул, тяжело опускаясь в кресло. — Коль я так решил, так тому и быть.

— Но то и моя судьба, батюшка. Как можно-то… я не могу…

— В монастырь собралась? Ты? — усмехнулся я.

Хотя зря. Лиза умела в себе сочетать и распуство и богобоязнь. Никто из родственников так истово не молился, как она. Может потому, что у других не так много грехов, как у Лизкин?

Я выдвинул ящик стола и небрежным, почти брезгливым жестом швырнул перед ней на сукно несколько исписанных листов.

— На. Почитай. Призабавное сказание. Кто бы такое написал иной, то на кол бы усадил скотину. Но как же усаживать своего денщика? — сказал я, когда Лиза уже развернула листы и стала бегло читать, чуть шепча себе под нос.

Это были признательные показания Бутурлина. Господи, сколько же в них было липкой, тошнотворной грязи! Читая эти допросы-признания, я ловил себя на мысли: уж лучше бы этот кобель действительно лишил мою златовласку девственности, чем вываливать на бумагу такие изощренные, извращенные подробности их постельных забав!

Я, конечно, понимал женскую логику Лизы: она всеми силами хотела сохранить физиологическую «честь» для будущего венценосного мужа. Иллюзию невинности. Но дьявол, почему было не выбрать любовника поскромнее? Помоложе? А главное — менее болтливого! Бутурлин, для её юных лет, был уже откровенным стариком, да еще и трусливым, как выяснилось. Только припугнули же его пыткой и окончательной моей опалой, а не просто назначением в войска.

Лиза крепко сжимала листы. По мере того, как её глаза бегали по строчкам, щеки заливал густой, болезненный румянец. Впрочем, я знал: она умела притворяться. Моя дочь была виртуозным мастером дворцовой игры, актрисой такого калибра, что даже я не всегда мог отделить её истинную эмоцию от идеально сыгранной роли. Прежний Петр безумно любил её, и это жгучее, отцовское чувство парадоксальным образом передалось и мне, мешая оставаться холоднокровным.

— Как думаешь, дочь моя, — мой голос вдруг дрогнул, просев до хрипоты, словно говорил не расчетливый попаданец, а сам сломленный горем отец-император, — каково мне было всё это читать? Как ты могла так унизить себя⁈

Лиза вскинула голову. Листы в её руках задрожали.

— Батюшка! Да то неправда! — вскрикнула она, и на глаза немедленно навернулись крупные, блестящие слезы. — Разве смогла бы я, царственных кровей…

— Молчи, Лиза! — рявкнул я, с грохотом ударив кулаком по столу так, что подпрыгнула чернильница.

Она осеклась, испуганно вжав голову в плечи.

Я подался вперед, нависая над столом, и заговорил тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике.

— Молчи. И волю мою принимай. Если вздумаешь сопротивляться моему решению, если начнешь интриги за моей спиной плести — пойдешь в монастырь. Прямо завтра, али в любой иной день. А вот это, — я ткнул пальцем в исписанные листы, — случайно, совершенно случайно, расползется по всему двору. Да, это будет позор. Да, грязь падет и на мою седую голову. Но я выкручусь, Лиза! Я — император. А вот ты сгниешь в келье под тяжестью такого позора, от которого не отмыться до конца дней.

Я сделал паузу, глядя прямо в её расширенные от ужаса глаза.

— Так скажи мне сейчас, глядя в глаза: будешь ли ты и дальше бегать по углам и жаловаться своим подружкам, что злой отец отдает тебя замуж за безродного? Выбирай, Елизавета. Тихая семейная жизнь по моей воле — или слава дешевой шлюхи, которая невинность свою уберегла, а всё остальное распродала за бесценок стареющему хлыщу⁈

В кабинете повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь хриплым, прерывистым дыханием дочери.

Тишина в кабинете сгустилась до такой степени, что, казалось, ее можно было резать ножом. Лиза стояла, опустив голову, но я чувствовал, как внутри нее кипит упрямая, дикая энергия.

Я ведь всё знал. Знал, как она отреагировала, прознав мои планы выдать её за Морица Саксонского. Для нее, блистательной цесаревны, этот бастард польского короля Августа Сильного казался сейчас лишь безродным выскочкой, искателем фортуны, недостойным целовать подол её платья.

И действовать моя юная интриганка начала дерзко, с пугающей хваткой. Не скажешь, что женщины в этом времени забиты и бесправны — Лиза показала такие зубы, что впору было восхититься. Если бы это не грозило разрушить мои дипломатические комбинации.

Во-первых, еще вчера я узнал, что мой личный курьер с важнейшим письмом во Францию был перехвачен. Лиза пустила в ход свои связи — и мне даже думать не хотелось, как именно пятнадцатилетняя, пусть и дьявольски красивая девчонка, эти связи нарабатывала среди гвардейцев. Моего вестового просто остановили на заставе. Якобы для «проверки подорожных и бумаг с императорской печатью на подлинность».

Хвала небесам, Антон Мануилович Девиер, ныне исполняющий обязанности главы Тайной канцелярии, сработал как идеально смазанный часовой механизм. Жестко, быстро и показательно. Все замешанные в этой авантюре гвардейцы и их офицеры уже к вечеру потели в подвалах, давая показания. А к утру — лишились чинов и в составе сводного батальона готовы были шагать на Дальний Восток, под тяжелую руку Меншикова, усиливать русское присутствие в регионе.

Но на этом дочь не остановилась. Она принялась осаждать моих вельмож. Подговаривала чиновников, чтобы те, падая мне в ноги, умоляли «не совершать великой глупости». Лиза дошла до того, что заявила о готовности переиграть династические расклады: она, так и быть, согласна пожертвовать собой и выйти замуж за голштинского герцога вместо старшей сестры Анны! Как будто мне были интересны эти её девичьи рокировки, когда брачный договор по старшей дочери уже фактически лежал на столе.

Удивительно, но эта пигалица сумела пронять даже осторожного Бестужева. Тот явился ко мне, мялся, потел, подбирал слова… Он, конечно, проявил должную скромность, но сам факт! Мои высшие сановники, вместо того чтобы ковать империю, тратили время на утешение капризной принцессы!

Именно поэтому я и приволок её сейчас в кабинет. Мне нужно было раз и навсегда обломать эти интриги, пока она не накликала беду на головы тех немногих толковых людей, что помогали мне тянуть воз государственного управления. Я не хотел казнить или ссылать нужных мне министров только потому, что они не смогли отказать в слезной просьбе царской дочери.

Я тяжело вздохнул, разгоняя воспоминания, и вперил в Елизавету тяжелый взгляд.

Она вдруг подняла лицо. В её огромных глазах блестел уже не страх, а затаенная, чисто женская надежда. Тонкие пальцы нервно теребили кружево на манжете.

— Он… он хоть красив, батюшка? — голос Лизы дрогнул, выдав её с головой. Вся её политическая игра в этот миг разбилась о простой девичий интерес.

— Это не имеет значения, — отрезал я, словно ударив хлыстом.

Внутри меня закипало глухое раздражение. Почему она вдруг возомнила себя неприкасаемой богиней? С чего такая спесь? Лиза кричит о своей «царственной крови», называя Морица безродным. Но ведь по сути — в венах Морица течет королевская кровь польского монарха, пусть он и бастард.