Мария, до этого державшая спину неестественно ровно, вдруг надломилась. Гордая византийская осанка рухнула. Она опустила голову, и густые черные тени легли на её прекрасное лицо.

— Пётр Алексеевич… не казните только брата моего, — произнесла она обреченным, глухим тоном, в котором больше не было ни вызова, ни стали. Только голый человеческий страх за родную кровь.

— Да тут если казнить твоего брата, — усмехнулся я одними губами, — так и Елизавету, дочь мою, тоже нужно тащить на плаху вместе с вами. Это же она, мерзавка, допустила, чтобы подобные вирши вообще были приняты к состязанию…

Я тяжело оперся ладонями о столешницу и встал. Мой взгляд невольно метнулся к трости, прислоненной к краю стола. Но я её не взял. Внутри меня вдруг вскипело какое-то совершенно подростковое, иррациональное чувство — дикое желание казаться сильнее, чем я есть. Я точно не хотел быть в глазах этой красивой женщины жалкой развалиной, калекой, цепляющимся за палку. Сцепив зубы, чтобы скрыть боль, я шагнул к ней.

Подошел вплотную. От Марии пахло чем-то неуловимо тонким — воском, розовым маслом и холодным страхом. Я медленно поднял руки, обнял её за вздрагивающие плечи, притянул к себе и, наклонившись, поцеловал в изгиб длинной белой шеи.

Кожа под моими губами горела. Я почувствовал, как бешено, рваными толчками колотится её пульс на сонной артерии. Грудь Марии вздымалась так высоко и часто, что я всерьез испугался, как бы молодую женщину прямо здесь не хватил инфаркт. Но этот внезапный порыв было уже не остановить.

— Значит так, — жестко, прямо в ухо выдохнул я, не разжимая объятий. — Будешь при мне. Не женой. И не любовницей. Узнать тебя хочу. Необычная ты… другая. Ни на кого здесь не похожая.

Она замерла, словно пойманная в силок птица. Медленно повернула голову, заглядывая мне в глаза с отчаянным непониманием.

— Разве же… ваше величество… Разве же за то время вы меня не узнали?

— За то время, — я отстранился, глядя на неё тяжело и прямо, обрубая все иллюзии, — у нас были разговоры только между тем, как я тебя пользовал. А это, согласись, несколько иное. Жить будешь во дворце. Но на семейные трапезы являться не смей. Ты мне не семья. Я просто хочу к тебе присмотреться. Хочу иметь с тобой совет в некоторых вопросах.

Я замолчал. Слова иссякли. Я сделал шаг назад и пренебрежительно, почти грубо махнул рукой в сторону тяжелых дубовых дверей, указывая, что аудиенция закончена.

Она ушла, оставив после себя шлейф растерянности и звенящую пустоту. А я тяжело опустился обратно в кресло. В моей, теперь уже двойной жизни, было крайне мало моментов, о которых я мог бы сказать, что в них я растерялся, поплыл по течению и повел себя нерационально. А может, даже и откровенно глупо. И вот, по всей видимости, в копилку добавился еще один такой эпизод.

Ведь я вообще не должен был обращать на эту женщину ни малейшего внимания. У меня нет ни фавориток, ни невест. У меня есть единственная жена, которой я не имею права изменять и которую обязан любить всем своим сердцем до последнего вздоха — и это Россия. Какая, к черту, личная жизнь?

Тем более… думать о женщинах? Чем мне о них думать?

Мой взгляд мрачно опустился вниз. Только вчера лекари в очередной раз измывались над моим телом: переставили трубку катетера. Заменили её, пустив теперь не напрямую в мочевой пузырь через прокол, а варварски протащив через то самое непосредственное место. Моё многострадальное мужское естество превратилось в источник постоянной, выматывающей агонии.

И к этому добавилась еще одна, поистине издевательская проблема. По утрам, стоило мне спросонья только подумать о женщинах, как здоровая мужская природа брала свое — начиналась определенная реакция. И тут бы старику порадоваться, что порох еще есть! Но с этой реакцией приходила такая ослепительная, разрывающая плоть боль, что темнело в глазах.

Приходило унизительное понимание: как бы мне ни хотелось, вступать в самый древний вид единоборства между мужчиной и женщиной я сейчас физически не могу. И от этого бессилия, от бунтующей, но запертой в искалеченном теле энергии, становилось невыносимо тошно — не только в физическом, но и в глубоко моральном плане.

Когда за Марией закрылась тяжелая дверь, я остался один на один с тишиной и собственными мыслями. Что касается Кантемир, то я много читал про неё в своей прошлой жизни, да и здесь, оказавшись в теле императора, уже кое-что успел понять. Она действительно была умнейшей женщиной. Возможно, ей не хватало той звериной, крестьянской хитрости, не было у неё за спиной такого мощного административного ресурса, каким обладала Екатерина в лице своего верного сообщника — всесильного Меншикова.

Марию просто закрывали. Изолировали, оттесняли в тень. И самой большой, фатальной её ошибкой было то, что она, будучи на сносях, отправилась следом за Петром в тяжелейший Каспийский поход. Пыль, удушливый зной, походные шатры, тряска… А потом…

А вот тут даже я, историк из будущего, не до конца понимал, что именно произошло потом. Крайне темная история. То ли она родила уже мёртвого мальчика, то ли ребенок пожил некоторое время, пока сама Мария в лихорадке отходила от тяжелейших родов, и умер именно в тот момент, когда мать наконец-то пошла на поправку. Ясно было одно: ей «помогли». И эта потеря сломала её позиции окончательно.

Да, конечно, неприятно было сейчас ощущать себя полным козлом. Но куда от этого деться? Для настоящего Петра Алексеевича она долгое время была всего лишь той самой молоденькой, экзотически красивой девочкой, которая изящно танцует, обладает гибким станом и оказалась весьма искусной в постели — хотя именно Пётр когда-то лишил её девственности.

Русский император воспринимал эту начитанную аристократку с кровью византийских правителей разве что чуточку выше обычных дворовых девок только потому, что с ней можно было перекинуться парой слов между подходами во время постельных игр. И уж точно эти разговоры были не о высокой культуре.

Если бы она только могла понять, насколько прежний Пётр Алексеевич был далек от изящной словесности и живописи! Ему всё это было забавно, не более. Куда больше его восторгала возможность привезти из просвещенной Голландии целую коллекцию заспиртованных младенцев-уродцев с двумя головами, чем стихи её брата. Впрочем, заспиртованных уродцев хватало и здесь, в России. Причем живых. И ходили они по коридорам этого самого дворца.

— Корней! — крикнул я хрипло. — Давай уже, приглашай этого Павлушу.

Я устало откинулся на высокую спинку кресла, чувствуя, как ноет поясница. Я терпеть не любил принимать государственные решения, опираясь на эмоции, но сейчас с кристальной ясностью понимал: я оставляю Марию Кантемир при себе исключительно поддавшись иррациональному, сердечному порыву. Пусть мой изворотливый мозг уже и нашел с десяток вполне рациональных оправданий для этого шага.

Двери распахнулись. На пороге возник генерал-прокурор Павел Иванович Ягужинский — «Око государево».

— Ну что, Павел Иванович, отошёл ты от своего пьянства? — сурово спросил я, сверля его тяжелым взглядом. — Давай работать. Многое обсудить потребно.

От автора:

СКИДКИ до 80% на популярные серии об авиации:

«Авиатор» и «Афганский рубеж» https://author.today/post/832242

Это захватывающие истории о наших современниках-попаданцах в СССР. Книги об отважных лётчиках и суровых буднях войны, о лучших истребителях и незаменимых вертолетах. Адреналин, захватывающий сюжет и мощная матчасть!

Петербург.

7 февраля 1725 года

Ягужинский шагнул в кабинет, стянул треуголку и низко, виновато склонил голову.

— Как есть, ваше императорское величество… Отошёл от пьянства. И всепокорнейше вновь прошу: простите меня за слабость мою. Ну не мог я… не мог смотреть на то, как ты, государь мой любимый, в болях смертных корчишься, а эти коршуны уже над тобой летают, добычу делят…