— Разрывать союз мы не можем, это факт, — я подался вперед, нависая над столом. Пламя свечей выхватило из полумрака мое жесткое лицо. — Я намерен развивать Балтийский флот и дальше. Но если датчане перекроют мне проливы — мы окажемся в мышеловке. И твой союз тогда станет для России как мертвому припарка.

Я сделал паузу, позволяя смыслу моих слов проникнуть в его сознание.

— А что, скажи на милость, я могу взять с твоего крошечного герцогства? Войска? Золото? Людишек? Так у вас их и так кот наплакал. Поэтому, слушай мою волю. В качестве свадебного подарка мне, русскому государю, от Голштинского герцогства я желаю получить две тысячи отборных голштинских коров. И пятьсот тяжелых голштинских коней. Заметь, я не граблю тебя — я даже заплачу за это полновесным серебром из казны. Больше мне с твоей земли брать нечего.

Я взял свой бокал с простой водой, поднял его на уровень глаз герцога и процедил:

— А потому, Карл Фридрих, жить ты будешь здесь, при русском дворе. Рядом с женой и моими пушками. Попытаешься уехать — и твоего герцогства просто не станет. Мы друг друга поняли?

В мертвой тишине столовой было слышно лишь, как потрескивает фитиль у ближайшей свечи, да тяжело, со свистом, дышит раздавленный голштинец.

Выдав эту тираду, я преспокойно отрезал ножом кусок суховатой куриной грудки, отправил его в рот и принялся невозмутимо жевать, словно передо мной был не скромный, но правильный, ужин, а изысканный шедевр высокой кухни, достойный самого Версаля.

Каждое движение было размеренным, почти ритуальным. Я был абсолютно спокоен — и внешне, и внутренне. Уверен в себе, как мощный паровоз, неуклонно идущий по проложенным рельсам сквозь туман и ночь. Ни одна мышца на лице не дрогнула. В воздухе повисла тишина, густая и звонкая, будто перед раскатом грома.

А герцог… герцогу ответить мне было нечего. Он замер, и лишь легкая судорога пробежала по его скуле, выдав внутреннюю бурю. Его взгляд, ещё недавно такой самоуверенный, теперь метался между моим невозмутимым лицом и узором на скатерти, будто ища там спасительную подсказку, которую я намеренно вырвал с корнем.

Я ведь уже успел ознакомиться с некоторыми бумагами, в том числе и с тайной, пахнущей воском и страхом перепиской от датского короля. Тот открытым текстом, с циничной прямотой придворного хищника, предлагал стереть Голштинию с политической карты как досадное, никому не нужное недоразумение.

Чернила на тех листах казались цветом запекшейся крови. Датчанин наивно уповал на то, что голштинская клика — или, говоря холодным языком будущего, фронда, военная хунта — не вскружит мне голову своим ядовитым шепотом, и я не полезу в самоубийственную войну с Данией ради чужих и совершенно призрачных для России интересов. Он считал меня пешкой. Как же он ошибался.

Война? Вот так, только появился, проявил свое сознание, и уже думать о войне? Но времени у меня мало, а у России врагов полно.

Петербург. Зимний дворец.

6 февраля 1725 года.

Конечно, картина завладеть Голштинией, пусть не полностью, но иметь свои военные базы по примеру из будущего, еще и чтобы они снабжались герцогством… Очень заманчиво, словно гравюра в дорогом фолианте: закрепить русское военное присутствие в тех краях. Если бы я всё же ринулся в эту авантюру, русские полки, подобно стальной лавине, встали бы лагерем в Голштинии, нависнув над рыхлым телом Священной Римской империи и прочими пестрыми европейскими карликами.

Более того, я получил бы золочёный ключ к самым влиятельным залам континента — законное право участвовать в выборах императора и мог бы выторговать для себя статус курфюрста. Венец из призрачного металла. Там же еще и Мекленбург с русским участием, я же одну из племянниц отдал замуж за тамошнего герцога. В Курляндии томится еще одна племянница, Анна Ивановна.

Нужно усилить влияние на своих родичей и их мужей. Хотя Анна вдовая. Может подобрать ей в женихи нормального такого русского дворянина? И чтобы верен он был мне, как собака. И… и достаточно было бы вдумчиво переговорить с Эрнстом Бироном, ее фаворитом, чтобы тот в России и в Курляндии, но для России, конные заводы завел. В иной истории, как знаю, это дело у него лихо получалось.

Думать о том направлении тоже заманчиво. Так и Кенигсберг не далече. Небольшая война с Пруссией и все… У России будет один незамерзающий порт. А это не просто важно, это огромный шаг вперед. Русский флот в Пиллау, в пригороде Кенигсберга, — это увеличения влияния и заявка на единоличный русский контроль за Балтийским морем.

Думаю, в иной, ускользнувшей реальности прежний Пётр, тот правитель с пылкой душой и честолюбивыми снами, именно об этом и грезил в тишине своих покоев. Но сейчас, оценивая ситуацию трезвым, взглядом человека из будущего, я понимал с кристальной ясностью: всё это — не более чем блестящая мишура, способ потешить монаршее самолюбие под одобрительный шепот истории.

Реальной, осязаемой, пахнущей хлебом и потом практической пользы от этих витиеватых европейских интриг не было ни на грош. Лишь пустая трата золота и солдатских жизней.

Практическая польза для меня, для России, с герцогства Голштиния, пока что лежала не на полях сражений, а на зелёных пастбищах. Это были те самые, уже почти легендарные голштинские коровы. Даже в суровом, кусачем климате Северной Европы эти крепкие животные умудрялись давать приличное, стабильное количество молока — хотя бы по двенадцать литров в день с двух доек, будто живые фонтаны благополучия.

Для меня стало настоящим шоком, холодным ударом, ибо немало ставил на развитие молочной отрасли, когда я узнал, что среднестатистическая русская буренка, выносливая и неприхотливая, дает молока едва ли не вполовину меньше, чем самая захудалая голштинская. Цифры говорили красноречивее любых дипломатических нот.

Так разве не этой тихой, мирной битве нам следует посвятить силы? Разве не нужно выводить собственную, сильную и высокоудойную породу, скрещивая их отборный скот с нашим выносливым? Тем более, я всерьез, по ночам, при свете свечи, подумывал о внедрении искусственного осеменения.

Мысль звучала для восемнадцатого века, конечно, дико, чуть ли не колдовством, вызовом самому естеству, да и процедура, прямо скажем, грязноватая, не для боярских глаз, тем более рук. Впрочем, мужикам, которые будут этим заниматься в дальних поместьях и деревнях, можно просто доплачивать звонкой, весомой монетой за их «моральные терзания» — и, уверен, терзаний этих сразу станет куда меньше, растворившись в практической выгоде. Прогресс часто надевает грубые рабочие рукавицы.

Ну а потом и быков на мясо с увеличением добычи соли. Сепаратор для молока мне не кажется сложной конструкцией и тогда хоть сгущенку делай.

— Я не слышу твоего согласительного ответа, герцог, — нарушил я затянувшуюся, ставшую невыносимой паузу, невольно улыбнувшись одними уголками губ.

Моя улыбка возникла потому, что Лиза не выдержала повисшего в воздухе напряжения и тихонько, по-девичьи прыснула в свой маленький кулачок. Звук был сдержанным, но в гробовой тишине зала он прозвучал как серебристый колокольчик.

И откуда только во мне взялась эта странная, непобедимая слабость к ней? Если разобраться хладнокровно, из всех детей и внуков, что кружили вокруг трона, именно Елизавета казалась мне самой живой, самой жизнерадостной и безотчетно располагающей к себе. В её присутствии воздух казался светлее. Стоило ей одарить мир своей улыбкой — искренней, бездонной, — и на душе, даже самой чёрствой, уже теплело, будто выглянуло зимнее солнце.

Вечно серьезная, хмурая Анна, конечно, умница и разумница, опора и тихая гавань, как, впрочем, и племянница Наталья Алексеевна, с её умным, проницательным взглядом. Они обе были дороги моему сердцу — тут сплелись воедино и смутные эмоции моего реципиента Петра, и уже мои собственные, выстраданные и искренние чувства.

Но Лиза… Лиза — это было нечто иное. Совершенно иное. Шаловливая до невозможности, непредсказуемая, как весенний ветер, но, наверное, именно таких — неидеальных, непоседливых, дышащих самой жизнью без остатка — всегда любят чуточку больше, прощая им всё.