Такова природа, и никуда от неё не деться. И даже мне, умудренному двумя жизнями, ныне пятидесятидвухлетнему мужику, сейчас приходилось переживать какие-то щенячьи, почти подростковые перепады настроения, накатывающие из глубин гормональной памяти Петра. Это было столь нерационально, столь дико для меня, что я, как какой-то мазохист, почти наслаждался адреналином — если не самой болью, то этим странным, будоражащим напряжением в груди.

— Такое… писать про своего императора? — мягко, без привычного монаршего рыка спросил я у Марии, указывая ей на стул.

И тут произошло то, чего не ожидал никто. Произошел сбой системы. Не я — грозный император Всероссийский, а тот интеллигентный человек из будущего, машинально шагнул вперёд.

Я взялся за спинку тяжелого резного стула, галантно помог девушке присесть и аккуратно пододвинул его ближе к столу, словно какой-то вышколенный официант в ресторане или кавалер из двадцать первого века. Она сидит… Я пока стою.

Мария замерла на месте. В её огромных черных глазах мелькнул абсолютный шок. Государь? Прислуживает ей? Ухаживает, как за дамой?

Наверняка ведь она готовилась к этому разговору. Долго и упорно настраивалась, выстраивала фразы, репетировала гневные интонации в тишине своих покоев. Она хотела оставаться до конца жёсткой, принципиальной, непреклонной. Хотела бросить мне в лицо всё своё жгучее негодование: высказать, что жизнь молодой женщины безвозвратно сломана, что я (вернее, тот, прежний Пётр) дважды жестоко её обманул.

Первый раз — в 1721–1722 годах, когда у них, у нас, закрутился бурный роман. Но что это был за роман? Обычная монаршья жажда красивого молодого тела. Она действительно была ослепительной красавицей: чернявая, с пронзительными, бездонными глазами, словно породистая ведьма, завлекающая путника в тёмный омут. Но Пётр её не любил. Жестокий прагматик просто пользовался её юностью, брал то, что хотел, и шёл дальше.

Яркие сцены заставили меня внутренне вздрогнуть. Это была страсть. Не со стороны престарелого Петра, но с нее, девичей. Я был холоден, она же отдавала не только тело. Может убедила себя, может и смогла полюбить яркого сильного волевого мужчину, да еще императора, победителя…

А она этого не поняла. Еще в силу амбиций своего рода и женской гордости, Мария хотела большего — статуса, влияния, трона. Она имела неосторожность вступить в соревнование с самой Екатериной. С той Екатериной, которая, может, уже и утратила свежесть первой жены, но превратилась в нечто куда более монолитное — в боевую подругу.

В женщину, прошедшую с Петром Прутский поход, делившую с ним грязь шатров и холод переправ. В фигуру, которая значила для императора гораздо больше, чем просто постельная принадлежность. И в этой невидимой женской войне юная красавица Кантемир была обречена с самого начала.

Вопрос престолонаследия стоял в империи слишком остро. Я знал, что прежний Пётр всерьёз рассчитывал на свою мужскую силу, свято веря, что ещё хоть куда и вполне способен нарожать законных — как он сам считал — детей. И тут Мария забеременела. Казалось бы, радуйся, но Петру тут же начали заботливо лить в уши яд: а точно ли от него? Нашлись «доброжелатели», нашептавшие, что Ванька Долгоруков, этот смазливый сопляк, слишком уж откровенно заглядывался на Марию и оказывал ей недвусмысленные знаки внимания…

Короче говоря, девушку банально оговорили. Серьезной политической поддержки у неё не было — отец к тому времени уже умер, а в одиночку состязаться при дворе с прожженной Екатериной или всесильным Меншиковым у юной Кантемир не было ни единого шанса. Вот её и сожрали со всеми потрохами. Выжили, сломали, растоптали.

Однако сейчас, глядя на неё, я ясно видел: характер у девицы оказался поистине огненным. Сильная. Не сдалась. Ведь за те слова, что она только что бросила мне в лицо, на плаху отправляли и за меньшее. Сравнить государя с жестоким богом, пожирающим собственных детей — это был прямой, осознанный путь на эшафот.

— Ты готова пойти на казнь? — в какой-то момент ровным, тяжелым голосом спросил я. — За такие вирши можно… Или брат твой написал такое, а ты взяла и дала на состязание, что я учинил давеча?

Я неспешно прошел к столу и тяжело опустился в кресло во главе. Откинувшись на спинку, я молча наблюдал за тем, как эта гордая женщина изо всех сил пытается сдержаться. Я видел, как напряжена её лебединая шея, как ходят желваки — она боролась с собой, чтобы не заплакать, не сорваться в истерику и не обозвать меня напоследок какими-нибудь грязными словами, которые бы навсегда перекрыли любой путь к прощению и нормальному разговору.

— Успокоилась? Попей воды! — прервал я повисшую тишину. — Не скрипи зубами. Лечить зубы в нынешнем времени — удовольствие почти невосполнимое.

Она вскинула голову. В черных, влажных глазах мелькнула отчаянная насмешка:

— Только я знаю вашу страсть, ваше императорское величество… зубы драть. Даже здоровые.

'Всё! — мысленно рявкнул я на самого себя. Хватит этих дурацких эмоций.

Дура она, что провоцирует? Да вроде бы и нет. Возможно, самая мудрая женщина во всей моей империи, прочитавшая сотни книг, получившая нормальное образование. Так чего же ты сама себя в землю закапывает?

— Обидел я тебя? Да, обидел. Но разве ты не понимала, что играть с огнем — это всегда опасно? Решила поиграть с императором? А разве не знала, насколько жарко бывает возле трона? Так что давай забываем мы всё то, что уже произошло. Я позволяю тебе быть постоянно при дворе, а не так, как сейчас — когда ты тайком, прикрываясь чужим именем, сюда проникла. И, возможно…'

А вот тут я себя резко одернул.

Слова уже готовы были сорваться с губ, они лились из самой глубины сердца, напрочь минуя холодный разум мудрого человека, расчетливого политика.

Я чуть было не сказал ей то, что действительно хотел сказать. Это было удивительно и пугающе одновременно: на тяжелое, глухое чувство вины Петра Алексеевича вдруг наложилась моя собственная, личная симпатия, которую вызывала эта женщина.

Я уже успел насмотреться на местных придворных дам — пустых, легких, хихикающих кукол. Пальцем помани — сделают то, о чём даже Бутурлин, этот извращуга, постеснялся бы написать в своих скабрезных записках. Хотя моя фантазия пока даже не смогла придумать, что именно это могло бы быть. Мария на их фоне была живой, настоящей, мыслящей.

— Елизавета… Вот же мелкая пакостница, — вдруг произнес я, отвлекаясь от Марии. В моем голосе смешалась небольшая толика злобы и искреннее, невольное восхищение.

Дошел до меня весь масштаб интриги. Ведь на самом деле получалось, что это Лиза дала ей победить! Елизавета была тем самым жюри в литературном состязании, она выбирала победителя. И она хладнокровно, осознанно отдала победу откровенно крамольному, антигосударственному тексту Марии. Тексту, за который, по всем законам, людей следовало немедленно тащить на плаху.

— Хотела подставить меня? — догадалась и Мария.

— Скорее меня подразнить.

— Короли дразнятся, а подданные кровью умываются.

— Будет тебе! Еще словно крамольное — в Сибирь! Поняла? — прикрикнул я.

— Простите… да, я… не права, — повинилась Мария.

И казалось, что сделала это искренне.

Я вновь посмотрел на неровные строчки, вглядываясь в изгибы чернил, тускло поблескивающих в неровном свете дворцовых свечей. И чем дольше я смотрел, тем яснее понимал: это не её слог.

— А написал это, наверняка, Антиох Кантемир, — глухо произнес я, нарушая тяжелую тишину кабинета. — Твой родной брат. Тот самый, что уже сейчас считается при дворе весьма неплохим поэтом.

Я взял лист со стола. Бумага сухо хрустнула в моих пальцах, словно ломаясь под тяжестью написанного. — «Горгонами окружен он, одна лежит безвылазно в темнице, другая же сидит на нём…» — я прочитал эти строки вслух, медленно, смакуя каждое крамольное слово.

Одна жена в монастыре, та горгона, что сидит на мне — Катька. И ведь не поспоришь, на самом-то деле.

Слова повисли в спертом воздухе кабинета. За одно только это четверостишие стоило бы пустить весь гордый род Кантемиров по миру. Забрать всё их имущество до последней нитки, выжечь имя из списков знати, да и казнить обоих, не особо утруждая себя долгими размышлениями. Это была чистая, неприкрытая государственная измена, упакованная в изящную рифму.