— Ты… Сучье отродие! — вызверился я.

От вспыхнувшей ярости я даже приподнялся с кресла, нависая над столом. Боль в паху резанула каленым железом, но я не обратил на неё внимания.

— Видел этих коршунов! А чего тогда крылья-то им не подщипал⁈ Ты прокурор мой, в чьих руках закон и плаха, или девка малохольная, которая только по углам слёзы лить будет⁈

Ягужинский стоял передо мной как в воду опущенный. Это была уже наша третья встреча с того момента, как я очнулся. И теперь я видел, что сизая алкогольная одутловатость с его лица наконец-то ушла, мешки под глазами немного разгладились, взгляд стал осмысленным.

Ещё бы — мне пришлось приставить к нему личных гвардейцев, которые неусыпно, денно и нощно следили за тем, чтобы этот государственный деятель даже пальцем не смел притронуться к стакану.

Если бы я из истории не знал наверняка, что Ягужинский предан Петру до мозга костей, и что он, протрезвев, способен засучив рукава молча разгребать самые зловонные авгиевы конюшни империи — погнал бы такого деятеля взашей в тот же день.

Я медленно опустился обратно в кресло. Руки подрагивали. Потянувшись к графину, я плеснул себе в кубок густого, темно-бордового, словно кровь, клюквенного морса — кислого, но спасительного для моего измученного организма.

— Докладывай о ходе расследования, — бросил я, делая маленький, обжигающий кислотой глоток. — Но сперва скажи: как проявил себя генерал Матюшкин? Помог ли тебе? Был ли вообще полезен в деле? Говори без утайки, Павел. Мне нужно знать об этом человеке абсолютно всё.

Ягужинский подобрался. Хмельная вина слетела с него, уступив место холодной цепкости сыщика.

— Все были опрошены, государь, с пристрастием, но без дыбы, — доложил он ровным, сухим голосом. — Тех злодеев, которых порвали солдаты при покушении, местные не опознали. Ни в одном из окрестных домов их не привечали. Однако… люди мои вызнали, что заприметили их накануне на Миллионной улице. Причем крутились они там весьма неслучайно… Недалеко от торговища.

Воздух в кабинете внезапно стал тяжелым и густым. Голштинский принц Карл Фридрих. Жених моей старшей дочери, Анны Петровны. Он жил там. И он был в списке тех, кому выгодна была моя смерть.

Политика только что обнажила свои самые грязные, кровавые клыки, и следы вели в сердце моей собственной семьи.

Ягужинский замер, впившись в меня напряженным, цепким взглядом. Он изучал мою реакцию, ловил малейшее движение мускулов на лице. Я же молчал, превратившись в каменное изваяние, не являя миру ни единой эмоции.

Мой мозг, привыкший в прошлой жизни анализировать исторические процессы, сейчас работал с холодной точностью. Из более чем десяти явных выгодополучателей от моей внезапной смерти, место нашлось и для голштинского герцога Карл Фридрих, а вернее — для его первый министр Бассевич, который также находился сейчас в Петербурге в ожидании свадьбы, были где-то в самом конце списка. Но они там были. И сбрасывать их со счетов было бы преступной халатностью.

Тяжелая тишина кабинета начала звенеть.

— Чего замер, сукин ты сын? — глухо, с угрозой в голосе бросил я. — Продолжай!

Ягужинский моргнул, словно стряхивая оцепенение, и подался вперед.

— Штуцеры те, государь, из коих стреляли в ваше императорское величество, оказались выделки бранденбургской, — понизив голос, доложил прокурор. — Не наши, не тульские. И не сестрорецкие. Чужая работа. Узкая.

Я медленно покрутил в пальцах пустой кубок из-под морса.

— И отсюда ты заключил, что это непременно могут быть голштинцы? — задумчиво, с легкой долей скепсиса спросил я.

— Не думаю, ваше величество, что сие замыслил сам герцог. Кишка тонка, да и нрав не тот, — Ягужинский презрительно скривил губы. — А вот его первый министр, Бассевич… Этот лис мне уже давно глаза мозолит. Скользкий, изворотливый. Всё никак не мог я его ни на чём конкретном уловить, хотя чую носом: там точно рыльце в пушку. Крутит он герцогом, как цыган солнцем.

Нужно было принимать решение. И, конечно же, моё горячее, уязвленное покушением сердце, пульсирующее болью от свежих ран и мучительных катетеров, подсказывало самый простой и жестокий путь. Бросить в Тайную канцелярию этого Бассевича. Арестовать всю голштинскую свиту, которая плотным кольцом окучивает юного герцога, плетет интриги и делает его всё менее сговорчивым. Вздернуть на дыбу, переломать кости, вырвать правду калеными щипцами.

Но холодная голова человека из двадцать первого века диктовала иное. Монарх обязан думать совершенно иными категориями. Иметь широкий кругозор, видеть карту Европы целиком и решать проблемы масштабами государства, а не слепой личной мести.

— Если мы сейчас начнём голштинцев арестовывать да подвергать их пыткам… — я намеренно сделал паузу, обдумывая конструкцию вслух, — то тотчас же появятся две проблемы. И это только самые очевидные.

Я посмотрел на генерала-прокурора. Трезвый Ягужинский был хорош. Глаза у него умные, глубокие, а мыслит он нетривиально. Именно поэтому он сейчас почтительно выдерживал эти паузы, тонко намекая мне, что политическая ситуация здесь крайне неоднозначная. И что рубить сплеча, как привык старый Пётр, в этот раз не стоит — к вопросу нужно подойти с византийской гибкостью.

— Ваше императорское величество зрит в самый корень, — подхватил мою мысль Ягужинский. — Герцог голштинский и без того нынче премного озлоблен и гневится. Хоть при вас, государь, он этого и не смеет показать, но люди мои доносят: все об этом знают и видят. Можно его нечаянно передавить. Заартачится, испугается — и делегация просто снимется с якоря да уедет обратно в Гольштинию, сорвав венчание. Более того, тут же возмутится прусский посланник…

Прокурор блестяще уловил направление моей мысли и начал грамотно подкидывать дополнительные аргументы, чтобы моё окончательное решение выглядело максимально рациональным, а не проявлением минутной слабости.

— Без нас герцог потеряет все. С нами… Что-то да оставит себе. Пруссия сейчас ещё далеко не в тех силах, чтобы всерьез думать о военной помощи Гольштинии, — жестко отрезал я, барабаня пальцами по столешнице. — На открытую войну с Данией они точно не решатся. Кишка тонка. А вот поделить между собой с датчанами это несчастное герцогство, разорвав его на куски… тут всё будет зависеть от того, решат ли закрыть на такое откровенное преступление глаза в Вене. Или тамошний император будет продолжать делать вид, что у него со зрением всё в порядке, и что усиливающаяся Пруссия всё ещё находится у них под колпаком.

Всё было именно так. Моё послезнание кричало об этом. Прусское королевство, формально считающееся частью дряхлеющей Священной Римской империи, именно в эти годы начинает массово вооружаться. Они с маниакальным упорством выстраивают свою чудовищную, идеальную военную машину. Машину, которая всего через пару десятилетий бахнет на полях Европы с такой сокрушительной мощью, что император Священной Римской империи будет в кровь локти кусать, проклиная себя за то, что не задушил эту милитаристскую гидру в зародыше.

С одной стороны, пруссакам сейчас никак не выгодно в открытую участвовать в серьезной европейской политике — силенок маловато. Но они запросто могут соблазниться жирным пирогом, который представляет из себя беззащитная Гольштиния, если лишить её моей протекции.

— Ну, а если Дания решит под шумок, кроме спорного Шлезвига, забрать себе ещё какие-нибудь исконные области этого герцогства… — я задумчиво потер подбородок, выстраивая многоходовочку, — то тогда и мы им никак не помешаем. По закону не сможем. Если только голштинский герцог к тому времени не станет моим прямым родичем.

Я перевел тяжелый взгляд на Ягужинского, чеканя каждое слово: — А вот если Карл Фридрих станет моим зятем… Вот тогда датчане трижды подумают, прежде чем лезть к нему. Стоит ли им ради куска земли разрывать наш союзный договор и навлекать на себя гнев русских штыков?

Кроме того, нужно конечно проверить, но есть предположение, что по рекам Голштинии можно пройти, минуя Датские каналы. И вот тогда союз с датчанами будет не столь интересный. Нет, я бы перезаключил бы этот союз, тем более, что предполагаю воевать еще со Швецией. Но уже на иных, наших по большей части условиях