— Хорошо, — ответил я, берясь за ложку.

Я ел медленно, без аппетита, механически отправляя еду в рот, и Василий, заметив это, забеспокоился. Он замер у стола, сложив руки на огромном животе, и долго смотрел на меня, будто ждал, что я скажу что-то, что объяснит моё состояние.

— Вы не голодны, ваше благородие? — спросил он наконец, и в его голосе прозвучала та особая, почти материнская забота, которая появлялась у него, когда он чувствовал, что со мной что-то не так.

— Голоден, — ответил я, отодвигая тарелку. — Просто задумался.

— О чём, если не секрет? — спросил он, и я заметил, как его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно дрогнули.

— О столице, — недоговорил я. — О поездке, о турнире.

Василий кивнул, но по его глазам было видно, что он не поверил. Он вздохнул, убрал тарелку и пошёл на кухню, оставив меня одного в столовой.

После ужина я поднялся к себе и закрыл дверь. Достал из кармана конверт, который прислал Каракуртов, и долго смотрел на него, переворачивая в руках. Бумага была старой, пожелтевшей, с выцветшими чернильными пометками на обратной стороне.

Я разорвал нитку и вскрыл конверт.

Внутри лежало письмо деда и несколько фотографий. Письмо было написано от руки, торопливым, нервным почерком, с пропущенными буквами и исправлениями на полях, будто человек, который его писал, торопился, боялся, что не успеет, что слова, которые он хотел передать, умрут вместе с ним. Я читал его медленно, вчитываясь в каждое слово, и передо мной постепенно складывалась картина, которая пугала своей масштабностью.

Дед Андрея, которого он никогда не знал, который умер, когда барон был ещё ребёнком, вёл собственное расследование гильдии «Чёрный ворон». Он знал, кто стоит за гильдией, кто прикрывает её в высших кругах столицы, кто получает от неё деньги и защищает от правосудия. Он пытался передать эти сведения начальству, но его не услышали. А потом он погиб. Несчастный случай на охоте, как было записано в официальных бумагах. Но многие сомневались, что это был несчастный случай.

Я отложил письмо и взял фотографии.

На них были изображены люди. Разные — мужчины и женщины, молодые и старые, в дорогих костюмах и простой одежде, с уверенными и испуганными лицами. Кто-то смотрел в камеру открыто, с вызовом, кто-то отворачивался, будто не хотел, чтобы его снимали, кто-то улыбался, но улыбка не доходила до глаз. Я вглядывался в каждое лицо, пытаясь запомнить их, и вдруг замер.

Одно лицо я узнал.

Человек на фотографии был невысоким, плотным, с короткой стрижкой и внимательными, цепкими глазами, которые, казалось, видели всё, что происходит вокруг, и запоминали каждую деталь. Я видел его в академии. Он приезжал с проверкой после истории с Кузнечиковым, работал вместе с Львовичем, помогал допрашивать свидетелей. Львович представлял его как своего доверенного помощника из столицы, человека, которому можно доверять.

Я перевернул фотографию. На обратной стороне была надпись, сделанная рукой деда, торопливая, почти неразборчивая: «Слепец, он же Куницын. Работает на гильдию. Осторожно, опасен».

Внутри всё похолодело.

Я отложил фотографии, достал мобилет и набрал номер Каракуртова. Гудки были длинными, тяжёлыми, и в тишине комнаты они казались особенно громкими, будто кто-то отбивал ритм на барабане.

— Каракуртов слушает, — раздался в трубке голос, низкий, хриплый, с кавказским акцентом, который я запомнил ещё с прошлого раза.

— Это Росомахин, — сказал я, чувствуя, как внутри холодеет. — Я получил вашу посылку.

— И? — спросил он, и в его голосе не было нетерпения, только спокойное ожидание.

— На одной из фотографий человек, которого я знаю, — ответил я. — Он работает со Львовичем. Слепец.

В трубке повисла тишина. Я слышал дыхание Каракуртова — ровное, спокойное, но я знал, что он думает, просчитывает варианты, ищет объяснение, которого у него, возможно, не было.

— Слепец — опасный человек, барон, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на предупреждение. — Он не просто работает на гильдию. Он один из них. И если он в академии, значит, вы ему нужны.

— Зачем? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Не знаю, — ответил Каракуртов. — Но будьте осторожны.

Связь прервалась. Я убрал мобилет в карман и долго смотрел на фотографию, на это лицо, которое теперь казалось мне чужим и опасным.

В дверь тихо постучали.

— Войдите, — сказал я, убирая фотографии в конверт и пряча его в ящик стола.

На пороге стоял Игорь. Он был в своей обычной тёмной куртке, без багажа. Дыхание ровное, лицо спокойное, только волосы чуть влажные от пота — видно, только что с тренировки.

— Не спится? — спросил он, и вопрос прозвучал так, будто он уже знал ответ.

— Не спится, — ответил я, кивком приглашая его войти. — Проходи.

Он зашёл, закрыл за собой дверь, и сел на стул у окна, положив руки на колени. Некоторое время мы молчали, и в этой тишине, густой и плотной, я слышал, как бьётся моё сердце.

— Ты с кем-то говорил, — сказал он. — Я слышал.

Я не стал спрашивать, как он услышал — у эргов слух был острее, чем у людей, и он мог различить голос в соседней комнате, даже если говорили шёпотом.

— С Каракуртовым, — ответил я, не видя смысла скрывать. — Он прислал кое-какие документы. Фотографии. На одной из них человек, который работает со Львовичем. Он следит за нами.

Игорь взял фотографию, которую я достал из конверта, и долго смотрел на неё, вглядываясь в лицо человека, которого мы должны были опасаться. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как его пальцы, державшие фотографию, чуть заметно дрогнули.

— Я видел его, — сказал он, возвращая фотографию. — Вчера. Он ходил вокруг вашего домика. Я думал, он проверяет охрану.

— Он проверял нас, — ответил я, пряча фотографию обратно в конверт. — И теперь я знаю, на кого он работает.

— На кого? — спросил Игорь, и в его голосе прозвучало холодное, тяжёлое напряжение.

— На гильдию «Чёрный ворон».

Игорь молчал. Тишина в комнате стала ещё плотнее, ещё тяжелее, будто сам воздух сгустился и давил на плечи. Наконец он поднял на меня глаза.

— Я хочу помочь, — сказал он, и это было не предложение, а решение.

— Ты и так помогаешь, — ответил я.

Игорь кивнул.

В коридоре послышались шаги. Кто-то шёл к моей комнате, тяжёлый, уверенный, не похожий на шаги постояльцев академии. Игорь прижал палец к губам, прислушиваясь, и я замер, выпуская когти.

Три коротких, сухих удара в дверь.

Игорь открыл.

На пороге стоял Василий. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина, в руке он держал мобилет, и его пальцы, обычно такие спокойные, заметно дрожали.

— Вам звонят, ваше благородие, — сказал он, протягивая мне трубку. — Говорят, срочно.

Я взял мобилет.

— Слушаю.

— Андрей, — голос Львовича был ровным, почти безразличным, но я чувствовал, что он чем-то встревожен. В его интонациях, в паузах между словами читалось напряжение, которого раньше не было. — У меня есть информация. О гильдии. Встретимся завтра. В моём кабинете. В десять утра.

Я почувствовал, как внутри холодеет. Львович, которому я доверял, которого считал союзником, звонил мне и назначал встречу в своём кабинете. Но его помощник, его доверенный помощник, работал на гильдию. И я не знал, знал ли об этом сам Львович или был такой же жертвой, как и мы.

— Хорошо, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Буду.

Связь прервалась.

Я убрал мобилет в карман и посмотрел на Игоря. Он стоял у двери, и его лицо было непроницаемым, но я знал, что он всё слышал.

— Завтра в десять, — сказал я. — У Львовича в кабинете.

— Я пойду с тобой, — ответил Игорь, и это прозвучало как свершившийся факт.

— Нет, — покачал я головой. — Он сказал, что хочет говорить со мной. Если я приду с кем-то, он может закрыться.

— Тогда я буду рядом, — сказал Игорь. — Снаружи.

Я хотел возразить, но понял, что это единственный разумный вариант. Один внутри, другой снаружи. Если что-то пойдёт не так, Игорь сможет вмешаться. Я, конечно, отличный боец и маг, но и на старуху бывает проруха.