— Хорошее предложение, — хмыкнул я, всматриваясь в золотые нити вокруг круга. — Где цепь?

Сокол едва заметно поморщился. Над его ладонью появилась тонкая пластина с письменами. Контракт выглядел чистым, ровным и чрезвычайно красивым. Главные условия занимали несколько строк. Остальное уходило в глубину сотнями нитей.

Я видел, как договор цепляется к имени, крови и памяти. После принятия он должен был заменить Андрея Росомахина новым божественным именем. Старое осталось бы оболочкой для разговоров со смертными. Решения переходили пантеону, а свобода превращалась в право выбирать между заранее разрешёнными вариантами.

На арене такое называли длинной цепью. Раб мог ходить дальше, поэтому хозяин считал себя добрым.

— Мне придётся перестать быть человеком, — произнёс я, коснувшись когтем края договора.

— Человеческая форма сохранится, — пояснил Сокол, терпеливо наблюдая за моей рукой. — Память и привязанности также останутся, если не помешают обязанностям. Ты получишь больше, чем способен представить.

— Я представляю достаточно, — отозвался я, разрезая первую скрытую нить. — Вежливый ошейник всё равно остаётся ошейником.

Контракт исчез. Крылья Сокола дрогнули.

— Ты отказываешься от бессмертия близких? — холодно уточнил он, чуть сильнее прижав перья к спине.

— Я отказываюсь решать за них, — произнёс я. — Если мои близкие захотят жить вечно, выслушаю их доводы. Подписывать их в приложение к моему договору не буду.

Сокол отступил в стену. Серебряные перья растворились последними. Сразу после него коридор наполнился жаром.

Женщина в красном платье появилась возле Алисы. Её волосы двигались в неподвижном воздухе, кожа светилась изнутри, а на шее висела крупица тусклого серого металла. Кусочек адамантия был меньше ногтя Алиски. Женщина носила его так, будто на груди находилось целое государство.

— Он предложил тебе безопасность, — мягко произнесла она, касаясь пальцем огненного кулона. — Я предложу возвращение. Назови тех, кого потерял. Их души найдут тела, память и место рядом с тобой. Ученики с первой арены, женщина у моста, погибшие охотники, твои родители в этой жизни. Все вернутся.

В коридоре появились люди.

Старый экономист сидел на табурете и баюкал отсутствующую руку. Молодой гладиатор, которого я учил держать щит, улыбался разбитыми губами. Эвелин стояла у калитки, сжимая ремень дорожной сумки. За ней показались лица тех, чьи имена я удерживал десятилетиями.

Запахи тоже были настоящими. Пот, дешёвая каша, кровь на песке, цветочное мыло.

Адамантий внутри костей стал холоднее. Я подошёл к экономисту. Он поднял голову.

— Ну что, барон, — добродушно прохрипел старик. — Экономику наладил или опять всё в драку вложил?

Голос совпадал. Шрам над бровью находился на месте. Даже пальцы здоровой руки постукивали по колену в знакомом ритме.

Я выпустил один коготь и провёл рядом с его плечом. Золотая нить, державшая образ, разошлась. Старик исчез без крика. Остальные продолжили смотреть.

— Это не души, — произнёс я, разворачиваясь к женщине. — Память системы и то, что вы вытащили из моей головы.

— Пока только образы, — признала она, не меняя улыбки. — После договора станут людьми.

— Людьми с обязанностью любить меня за возвращение, — уточнил я, разглядывая конструкцию вокруг Эвелин. — Без права уйти, отказаться или потребовать смерти.

Огненная богиня промолчала. Этого хватило.

— Уберите их, — процедил я, втягивая коготь. — Мёртвые заслужили хотя бы то, чтобы ими не торговали.

Женщина щёлкнула пальцами. Образы погасли, запах мыла исчез, остался горячий камень.

— Ты ещё пожалеешь, смертный, — выдохнула она, и мягкость пропала из голоса. — Вечность быстро учит цене одиночества.

— До вечности доберусь, разберусь, — отозвался я. — Пока дел хватает.

Она растворилась в огне. Камень под её ногами не нагрелся. Воплощение было таким же настоящим, как обещанные воскресшие.

Третье предложение пришло без лица. Пространство вокруг сжалось, коридор исчез, а мы оказались под чёрным небом. Внизу лежали миры, похожие на светящиеся острова. Над каждым тянулись нити молитв.

Голос вошёл прямо в кости.

«ПРИМИ ИМЯ. ПОЛУЧИ ПРАВО. УСТАНОВИ ПОРЯДОК».

Мне показали войны, голод, разрушенные города и детей возле пустых котлов. Потом картина изменилась. Я сидел на высоком кресле, а люди получали еду, лекарства и защиту. Армии прекращали бой по одному моему слову. Правители склоняли головы. Ни один хозяин больше не мог превратить человека в раба без моего разрешения.

Последние два слова всё испортили.

— Вы даже в красивой версии оставили разрешение хозяина, — усмехнулся я, нащупывая когтями связь с видением. — Фантазии у вас маловато.

«БЕЗ ВЛАСТИ НЕТ ПОРЯДКА».

— Тогда живите в беспорядке, — произнёс я и перерезал нить.

Коридор вернулся рывком. Инга упала на колено, Илья удержал её за плечо. Алиса стояла рядом со мной, прикусив губу. Бродислав разглядывал погасшие символы с таким видом, будто ему не предложили ничего и он считал это личным оскорблением.

— А мне бессмертие не предложили, — проворчал он, выпуская когти. — Невежливые.

— Они видели, что ты с ним сделаешь, — отозвался я. — Решили не рисковать вечностью.

Росс не поддержал разговор. Он смотрел на стену, где среди золотых знаков быстро росло жёлтое пятно.

Из камня пробился тонкий зелёный стебель. Он мгновенно вытянулся до потолка, покрылся листьями и раскрыл огромный жёлтый цветок. Лепестки разошлись. Внутри стоял невысокий мужчина в зелёном кафтане. Круглое лицо улыбалось, в волосах торчали белые пушинки.

— Одуванчик, — устало прорычал Росс, закрывая Алиску лапой. — Ты никогда не умел приходить вовремя.

— Зато умею брать то, что плохо лежит, — весело отозвался бог, спрыгивая на пол. — А тут целое состояние ходит на двух ногах и отказывается от разумных предложений.

Его взгляд остановился на моей груди. Не на лице, не на когтях, а на рёбрах под кожей.

— Металл мне нужен целиком, — почти ласково произнёс Одуванчик, вытягивая ладонь. — Душу можешь оставить себе. Даже тело восстановлю, если не будешь дёргаться.

— Щедро, — хмыкнул я, смещая левую ногу назад. — Скелет тоже привык оставить себе.

— Ты не понимаешь ценности того, что носишь, — усмехнулся бог, и с его волос сорвались белые семена. — Смертному не положено владеть правом богов.

Пушинки заполнили коридор. Каждая раскрылась тонкой золотой сетью. Нити ударили в руки, ноги, шею и грудь. Кожа под ними онемела, источник сжало плотным кольцом.

Илья рубанул ближайшую сеть мечом. Клинок прошёл сквозь золотой свет, а нити обвились вокруг его запястья. Алиса успела перерезать обычную лозу, но из среза выросли три новые. Инга подняла ледяную стену. Семена прошли сквозь неё и продолжили движение.

Росс бросился на Одуванчика. Жёлтые корни вырвались из пола, опутали его лапы и врезались в шерсть. Бог Росомахи рванулся, камень треснул, но корни только затянулись.

— Не вмешивайся, младший, — холодно процедил Одуванчик, потеряв улыбку. — Получишь долю после разделки.

Алиска взвизгнула. Золотая сеть коснулась её спины и потянула к стене. Я перехватил нить левой рукой. Она обожгла кожу и попыталась войти в кость.

Нить не прошла через адамантий. По скелету прошла короткая вибрация, и плетение ослабло у самой кости. Я выпустил когти и разрезал сеть.

На этот раз металл зацепил не заклинание. За золотой линией открылось нечто глубже. Я увидел право, которым Одуванчик пользовался для управления собственным воплощением. Оно тянулось из коридора куда-то вверх, за пределы изнанки, к огромному живому источнику.

Обычная магия позволила бы оборвать местное плетение. Адамантий лёг на связь и потребовал, чтобы она уступила дорогу.

Я провёл когтями снизу вверх.

Золотая сеть распалась. Корни на лапах Росса обмякли. Одуванчик отшатнулся, схватившись за грудь. На зелёном кафтане появилась узкая тёмная полоса.