Я листал записи, когда услышал шаги Борга на дорожке.

Через окно я видел, как охотник остановился у калитки Хельгиного дома. В его огромной руке зажат пучок полевых цветов, лаванда вперемешку с медуницей и ещё чем-то сиреневым, чего я не успел разглядеть. Борг стоял, переминаясь с ноги на ногу, и его широкие плечи были напряжены так, будто он собирался выйти на медведя с голыми руками.

Дверь Хельгиного дома открылась. Женщина вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук, увидела Борга, увидела цветы и замерла. Несколько секунд они стояли друг напротив друга в молчании.

Борг протянул цветы, и его рот двигался, произнося слова, которых я не слышал через стекло. Хельга приняла букет обеими руками, поднесла к лицу, и её губы дрогнули в широкой открытой улыбке, такой яркой, что она преобразила усталое лицо.

Она сказала что-то в ответ. Борг кивнул, переступая с ноги на ногу, большой, нескладный, как подросток на первом свидании.

Я отвернулся от окна, пряча усмешку.

Когда Борг вернулся, его лицо было спокойным и расслабленным, совсем другим, чем утром. Он сел напротив меня и сцепил руки на столе.

— Она пригласила на ужин, — произнёс он буднично, глядя в сторону. — Завтра.

— Отлично.

— Вик, — Борг посмотрел мне в глаза, прямо и серьёзно. — Ты мудр для своих лет. Откуда это в тебе, не понимаю, но… спасибо. За всё.

Я поднялся, закидывая котомку на плечо. Лук, обёрнутый в мягкую ткань, удобно лёг за спиной рядом с колчаном, который Борг вручил мне в довесок, набитый десятком стрел с железными наконечниками.

— Борг, — я остановился у двери. — Одна просьба.

— Ну?

— К бутылке больше не притрагивайся. И в трактир не ходи, лучше хозяйством займись. Ставни поменяй, дверь смажь, палисадник выполи. Нехорошо мужику в таком доме жить.

Охотник хмыкнул, потирая подбородок.

— Ишь посмотри, указывает мне, мальчишка…

— Мальчишка, который прав, — я улыбнулся ему. — Спокойной ночи, Борг.

Дверь закрылась за моей спиной. Вечерний воздух был прохладным и чистым, пах каштановым цветом и дымом из труб. Я зашагал по тёмной улице к тропе, ведущей к хижине Торна, ощущая приятную тяжесть нового лука за спиной и серебряный кулон во внутреннем кармане.

За домом Борга мелькнул тёплый свет из окна Хельги, и я подумал, что завтра в Вересковой Пади станет на два одиночества меньше.

Дни после визита к Боргу сложились в ритм, который я полюбил за его безупречную простоту.

Утро начиналось с Чёрного вяза. Я выходил из хижины, когда небо только-только расцветало бледной полосой над кронами, и шёл знакомой тропой к лощине, где три потока сходились у корней древнего дерева.

Я садился у корней, прижимаясь спиной к стволу, закрывал глаза и дышал, ровно и глубоко, позволяя сознанию опускаться вниз, к земле, к переплетению корневой сети, которая расходилась от вяза на десятки метров во все стороны.

С каждым визитом погружение давалось легче. Граница между моим телом и деревом истончалась, превращаясь из стены в занавеску, из занавески в лёгкую дымку, сквозь которую я ощущал пульс сока, поднимающегося по стволу, шёпот листвы, реагирующей на ветер задолго до того, как он касался моего лица.

Вяз принимал меня. Медленно, осторожно, как старый зверь принимает детеныша, который ложится рядом каждый день и не причиняет вреда. Я чувствовал его отклик, едва уловимый, похожий на тёплую ладонь, положенную на макушку. Иногда кора под моей спиной чуть нагревалась, иногда ветви, нависающие над лощиной, склонялись ниже, загораживая от дождя или ветра. Мелочи, которые можно было списать на совпадение, если бы не их постоянство.

Система отсчитывала часы медитации. К концу второй недели, после того как я обнаружил это дерево, цифра подбиралась к сорока пяти. Из ста требуемых это было меньше половины, но я никуда не торопился.

Вяз простоял здесь несколько столетий и простоит ещё столько же. Для него мои визиты были мгновением.

После медитации я поднимался, разминал затёкшие мышцы и шёл обратно через лес, собирая по пути травы и коренья для Сорта и Торна. Лук Борга покачивался за спиной, его тетива тихо гудела при каждом шаге, и этот звук стал для меня таким же привычным, как стук собственного сердца.

Стрельбе я посвящал вторую половину утра, возвращаясь на поляну у хижины, где вкопал берёзовый чурбак с нарисованным углём кругом. Первые дни были позорными, стрелы уходили в мох, в стволы соседних деревьев — куда угодно, кроме цели. Пальцы не слушались, тетива щёлкала по предплечью, оставляя длинные красные рубцы, а правое плечо гудело от непривычной нагрузки.

Но я продолжал. Каждый день по пятьдесят стрел, потом по семьдесят, потом по сотне. Выстрел, подбор, выстрел, подбор.

Руки запоминали движение быстрее, чем я ожидал, юное тело впитывало навык с той жадностью, которой мне так не хватало в прежней жизни, когда каждое новое умение давалось через упрямство и многолетние мозоли.

Раз в три-четыре дня я приходил к Боргу, и мы стреляли вместе. Охотник гонял меня без жалости, заставлял бить с колена, из-за дерева, в прыжке, на бегу, и каждый раз находил ошибки, которые я сам бы не заметил ещё неделю. Локоть чуть завален, кисть перенапряжена, дыхание сбивается перед спуском. Борг показывал правильное движение один раз, и я повторял его до тех пор, пока оно не въедалось в мышцы.

Однажды Борг привёл меня к завалу из поваленных бурей елей, туда, где стволы громоздились друг на друга, перекрещиваясь с валунами и кустами бузины.

— Стреляй по шишке на том пне, — сказал он, указав на цель в тридцати шагах за нагромождением.

Я поднял лук, но из этой точки пень закрывала рухнувшая ель.

— Лес ровным не бывает. Зверь не ждёт, пока ты позицию найдёшь.

Борг подошёл к завалу, встал боком к ближайшему стволу и замер на мгновение. Потом его тело пришло в движение, цельное, перетекающее из одной позиции в другую без единой паузы.

Левая нога оттолкнулась от земли, правая нашла опору на наклонном стволе ели, и этот упор развернул корпус на девяносто градусов. В верхней точке разворота, когда инерция ещё несла его вдоль ствола, левая рука вытолкнула лук вперёд, правая дотянула тетиву к скуле. Стрела ушла в тот короткий миг, когда тело уже разворачивалось обратно, и Борг приземлился на обе ноги по другую сторону ствола.

Шишка разлетелась в щепки.

— Упор, разворот, тяга, спуск, — произнёс Борг, подняв четыре пальца. — Четыре удара сердца. Ни одного лишнего.

Я прогнал цепочку в голове. Толчок от опоры даёт высоту. Нога на стволе разворачивает корпус, и этот разворот открывает линию стрельбы. Инерция вращения переходит в натяжение тетивы. Спуск на излёте поворота, пока цель ещё в окне.

Упор. Разворот. Тяга. Спуск.

Я пробовал до темноты и не попал ни разу. Но вызов был принят и я собирался справиться с этой задачей.

К слову, в самом Борге изменения были заметнее, чем в моей стрельбе.

В первый мой визит, после той памятной ночи с купанием в бадье и пробежкой по деревне, я застал Борга на крыльце, с рубанком в руках. Ставни были сняты, свежевыструганные доски стояли у стены, пахли смолой и берёзовым маслом. Палисадник был выполот до черноты, а дорожка от калитки к крыльцу подметена так чисто, будто по ней прошлась армия. В целом я всегда знал, что этот мужик рукастый, но интересно было посмотреть на это преображение.

Во второй визит Борг перекрасил ставни. Зелёная краска блестела на солнце, резные оленьи головы проступали на створках свежевыкрашенными контурами, аккуратными и чёткими. Петли были смазаны, дверь закрывалась мягко, без скрипа.

К третьему визиту двор преобразился окончательно. Забор подлатан, козырёк над крыльцом перекрыт свежей дранкой, у входа появилась новая лавочка из толстых досок, где Борг сидел, покуривая трубку и глядя на закат. Плечи его расправились, бритая кожа на щеках загорела до медного оттенка.