Движение мелькнуло на границе зрения, справа, за стволом.

Я повернулся резко, и сознание отозвалось тупой болью в затылке, послевкусием токсина. Мир качнулся, выровнялся, и я увидел силуэт, скользнувший за ствол вяза.

Девушка. Тонкая фигура в длинном чёрном платье, которое сливалось с тенью коры. Тёмные волосы, свободно рассыпавшиеся по плечам. Движение было плавным, неторопливым, без суеты и страха, она просто уходила за ствол дерева, как человек, заворачивающий за угол знакомого дома.

Её контуры размылись на границе ствола, очертания потеряли чёткость, слились с рисунком коры и мха, растворились в текстуре древесины, словно дерево впитало её, как вода впитывает каплю чернил.

Я моргнул, пытаясь сфокусироваться, и темнота снова подступила к краям зрения. Тело было слишком тяжёлым, мысли слишком медленными, и второй провал в сон подхватил меня мягко, как волна подхватывает щепку.

Второе пробуждение было другим.

Ясность пришла сразу, без промежуточной стадии ватной мути. Я открыл глаза, и мир вокруг был резким, чётким, залитым косыми лучами послеполуденного солнца, пробивавшимися сквозь полог листвы. Судя по углу света, я проспал несколько часов.

Тело было слабым, как после тяжёлой болезни, мышцы гудели, суставы ныли при каждом движении. Мана восстановилась едва на четверть резерва, ленивой струйкой наполняя каналы, которые ощущались расширенными и саднящими после полного истощения. Но голова работала, мысли выстраивались в ряд, и первой из них была: где девушка?

Я сел, опираясь на корень вяза, и медленно осмотрел лощину. Поляна была пуста. Ни фигуры в чёрном платье, ни следов на мху, ни запаха чужого присутствия. Усиленные Чувства, работавшие на остатках маны, вылавливали только привычные звуки, журчание ручьёв, шелест листвы, далёкий стук дятла.

Галлюцинация? Токсин Мановой Саранчи вызывал дезориентацию и сонливость, но Система ничего не сообщала о зрительных образах. С другой стороны, я был на грани сознания, отравлен, истощён, и мозг мог выдать что угодно, заполняя пустоты в восприятии фантомами из подсознания.

И всё-таки ощущение оставалось. Лёгкое, как тень чужого взгляда на затылке, когда стоишь один в пустой комнате и знаешь, что за спиной кто-то есть, хотя, обернувшись, видишь только стену. Присутствие, рассеянное и неуловимое, впитавшееся в воздух поляны так же глубоко, как медовый аромат коры.

Я повернулся к вязу и положил ладонь на ствол.

Кора была тёплой. Под пальцами пульсировала манна — ровная и спокойная, восстанавливающая ритм после пережитого нападения. Я провёл рукой по поверхности и нашёл повреждения там, где насекомые успели добраться до живой древесины прежде, чем я их остановил.

Борозды были неглубокими, сантиметр, может, полтора. Десяток параллельных канавок, проеденных челюстями роя в коре и верхнем слое заболони. Края ран были рваными, потемневшими от окисления, с подтёками бурого сока, похожего на засохшую кровь.

Однако раны закрывались. Я видел это собственными глазами: кора по краям борозд набухала, розовая и свежая, медленно затягивая повреждённые участки новой тканью. Древесный сок заполнял канавки, затвердевая на воздухе в гладкую смолистую плёнку.

Вяз лечил себя сам. Медленнее, чем залечивал раны мана-зверь, но с той же уверенной неотвратимостью, которая бывает у процессов, запущенных силами на порядки превосходящими человеческие.

Система откликнулась кратким уведомлением, проявившимся в поле зрения мягким золотистым свечением:

Условие «Защитить Древо от внешней угрозы» — выполнено.

Прогресс по способности «Произрастание»: обновлён.

Я перечитал текст, убеждаясь, что понял правильно. Четвёртое из четырёх качественных условий закрыто. Оставалась количественная работа, часы медитации и передача маны, рутина, которая была вопросом времени. И еще одно, очень странное задание. Вырастить нечто, что укажет сам Вяз.

Я поднялся, придерживаясь за корень, и позволил себе минуту просто стоять, глядя на дерево. Чёрная кора, мох в трещинах, листья с фиолетовой каймой, тихо шелестящие в безветренном воздухе. Восемьсот лет жизни, впитанные корнями, пропущенные через ствол, выдохнутые кроной. Дерево, которое доверилось мне достаточно, чтобы принять заботу, и которое я защитил, когда пришла угроза.

Связь стала плотнее. Я ощущал её физически, как натянутую между нами нить, тонкую и прочную, вибрирующую от каждого прикосновения. Мана, полученная, по сути, от вяза, текла в мои каналы чуть свободнее, чем раньше, а моё присутствие, судя по теплоте коры под ладонью, принималось деревом с готовностью, которой прежде не было.

Я убрал ладонь, подобрал котомку и закинул её на плечо. Тело слушалось неохотно, каждое движение давалось через лёгкое сопротивление мышц, но ноги держали, и голова была ясной.

На обратном пути к хижине я думал о девушке в чёрном. Образ стоял перед глазами, отчётливый и живой, вопреки всей логике, которая настаивала на галлюцинации. Тонкая фигура, тёмные волосы, плавное движение, лишённое суеты. Она растворилась в стволе вяза так естественно, будто дерево было дверью, а за ней лежала комната, в которую мне пока заглядывать не полагалось.

Может быть, у деревьев и, правда, может сформироваться разум? Даже если так, но воплощение в виде человека… Хотя чего только нет в этом новом для меня мире. Все возможно.

Утром было по-настоящему зябко. Холод пришёл с севера за ночь и застеклил лужицы у крыльца тонкой коркой льда. Дыхание клубилось паром, мох вокруг хижины побелел от инея, а воздух был таким чистым и колючим, что обжигал горло изнутри.

Я потянулся на лежанке, чувствуя, как мышцы отзываются привычной утренней скованностью. Очаг прогорел за ночь, и хижина выстыла, пальцы ног мёрзли даже через шерстяные обмотки.

За перегородкой шевельнулся Торн. Скрипнул лежак, послышались шаги, без той шаркающей тяжести, что преследовала старика ещё месяц назад. Яд «Чёрной Колыбели» отступил окончательно, и Хранитель вернулся к прежней форме с упорством, которому можно было только позавидовать.

Торн появился из-за перегородки, уже одетый в свою шкуру с серебристым отливом, с посохом в руке. Его лицо было сосредоточенным, губы сжаты, седые брови нахмурены. Он посмотрел на меня.

— Собирайся. Сегодня пойдешь со мной.

Ни объяснений, ни привычного ворчания. Слова, произнесённые тоном, который я слышал у Торна всего пару раз — в моменты, когда дело касалось чего-то по-настоящему серьёзного. Так он говорил, когда разнимал Старейшину и Буревестницу на той памятной грозовой поляне.

Я кивнул, сбросил с себя шкуру-одеяло и начал одеваться. Кожаная куртка — подарок деда — штаны, сапоги. Нож на пояс, лук за спину, колчан. Котомку набил по привычке: мазь, верёвка, огниво, фляга, горсть вяленого мяса и сухарей. Торн ждал у двери, молча, без нетерпения, просто стоял и смотрел, как я собираюсь.

Мы вышли.

Лес принял нас утренним полумраком, холодным и тихим. Торн шёл впереди, его посох касался земли мягко, почти беззвучно, оставляя в инее аккуратные круглые отпечатки. Я двигался следом, подстраиваясь под его размеренный шаг, и сразу понял: мы уходим в ту сторону, куда дед ходил один. В ту часть леса, откуда он возвращался крепче, бодрее, с блеском в глазах, который я давно перестал списывать на простое упрямство старого организма. По сути, эту часть леса я еще не успел изучить, поэтому мне было любопытно, куда именно дед меня ведет.

Привычные ориентиры кончились через час. Каменистый брод через ручей, потом поваленная берёза с расплющенной верхушкой. За ними начинался лес, в котором я ни разу не бывал.

Деревья здесь стояли плотнее, их стволы были толще, кроны сплетались непроницаемым пологом, через который свет едва просачивался рассеянным, серым полумраком. Подлесок сгущался, лианы и низкорослый кустарник переплетались в спутанные заграждения, сквозь которые приходилось продираться. Тропа, если она вообще когда-то здесь была, давно исчезла под слоем мха и прошлогодней листвы.