Система отозвалась, панелью.

Объект: Кристалл маны (малый).

Качество: низкое.

Особенности: Концентрированная мана, извлечённая из порождения подземелья. Может использоваться как источник энергии для артефактов, алхимических реакций или прямого восполнения резерва.

Кристалл маны. Вместо ядра, которое было у мана-зверей, внутри этого существа находился кристалл. Чистый, гранёный, созданный самим подземельем для поддержания жизни своих порождений.

Когда тварь умирала, её тело возвращалось в каменный пол, но кристалл оставался, плотный сгусток маны, который подземелье генерировало заново, снова и снова.

Я проверил второе тело, вернее, кучку праха, которая от него оставалась. Среди растворяющихся частиц обнаружился ещё один кристалл, чуть крупнее первого, с тем же голубоватым сиянием. Третий кристалл лежал на месте последней твари, утопленный в каменном полу на глубину ногтя, будто пол пытался вобрать его обратно, но не смог.

Три кристалла маны. Небольших, но явно ценных. Скромная добыча, но сам факт их существования менял представление об этом месте.

Я выпрямился, убрав кристаллы во внутренний карман плаща, и обвёл фонарём помещение. Отсеки, разделённые перегородками. Полки и углубления в стенах. Мана, запечатанная внутри скалы, густая и самодостаточная. Существа, созданные из этой маны, лишённые крови и костей в привычном понимании, состоящие из субстанции, которая после смерти возвращалась обратно в камень.

Замкнутый цикл.

Снаружи мана текла по Лей-линиям, питала деревья, зверей, землю. Всё живое в Пределе существовало в сети взаимосвязей, где смерть одного организма становилась пищей для другого, где ничто не пропадало бесследно, потому что экосистема перерабатывала каждую каплю энергии. Трупы мана-зверей разлагались, удобряя почву. Опавшие листья гнили, питая корни. Даже грязная мана обезумевшего кабана, при всей её разрушительности, со временем рассеялась бы и была бы переварена лесом.

Здесь всё работало иначе.

Подземелье генерировало ману из себя, из камня, из какого-то внутреннего источника. Существа, которых оно порождало, жили на этой мане, охраняли пространство, атаковали вторженцев. Когда они погибали, материя и энергия возвращались обратно в пол, стены, потолок. Ничего не терялось, ничего не уходило наружу.

Понимание этого пришло не вспышкой, а медленно, складываясь из наблюдений и ощущений, как мозаика, в которой каждый кусочек встаёт на место после долгого перебора. Снаружи — мир живых существ, мана-зверей, деревьев, ручьёв, баланса и взаимосвязей. Мир, где Торн поддерживал равновесие, а я учился быть его частью. Здесь — замкнутое пространство со своими законами, где энергия циркулировала по кругу, порождая и поглощая, создавая и разрушая без выхода наружу.

Два слоя одного мира. Поверхность и глубина. Лес и подземелье.

Я двинулся к выходу, подсвечивая себе путь фонарём, ориентируясь по царапинам на стенах. Последний отсек, проход, грот, узкий коридор с бороздками от инструментов. Каждые десять шагов я оглядывался, проверяя темноту за спиной, но подземелье молчало, будто переваривая потерю трёх своих порождений и готовясь заполнить пустоту.

На обратном пути я заметил то, что пропустил при входе. Следы боя, мелкие: царапины на перегородке, тёмное пятно на полу, где упала первая тварь. Они бледнели. Царапины затягивались, поверхность камня словно заплывала, выравниваясь, как расплавленный воск возвращается в форму. Пятна на полу выцветали от краёв к центру, и за считаные минуты там, где минуту назад был след, камень лежал ровный и чистый, покрытый нетронутым слоем пыли.

Подземелье залечивало себя. Медленно, но верно, стирая любое свидетельство чужого присутствия, возвращаясь в первозданное состояние.

Стена водопада встретила меня ледяным ударом, от которого перехватило дыхание. Я продрался через поток, вцепившись в каменный выступ, и вывалился на площадку у чаши, мокрый, дрожащий от холода, но целый.

Солнечный свет ударил по глазам с такой силой, что я зажмурился, прикрывая лицо ладонью. После полумрака подземелья, где фонарь казался маленьким солнцем, естественный свет ощущался почти болезненно ярким. Воздух пах хвоей и мокрым камнем водопада, и каждый вдох наполнял лёгкие свежестью, которая после затхлой плотности подземелья казалась пьянящей.

Лес дышал. Свободно, живо, во всю мощь переплетённых корней, потоков маны и тысяч связей между каждым деревом, каждым зверем, каждой травинкой. Я ощущал это всем телом, каждой порой кожи, каждым каналом маны, которые раскрылись навстречу знакомой энергии после минут, проведённых в запечатанном каменном мешке.

За спиной остался проход, скрытый стеной воды. Замкнутое пространство со своими правилами, своими порождениями и своим циклом жизни и смерти.

Подземелья существуют. Те самые, о которых рассказывала Луна, когда мы стояли у руин в лесу. Сложные системы помещений, населённые существами, созданными самим пространством, хранящие кристаллы маны и артефакты ушедших цивилизаций. Авантюристы собирают отряды для их прохождения, маги изучают их структуру, гильдии торгуют добытыми трофеями.

Я нашёл одно из таких подземелий. Настоящее, действующее, с существами и кристаллами, со стенами, которые затягивают царапины, и полом, который впитывает мёртвую материю обратно в свою структуру.

Но первый этаж подразумевал второй. И третий. И неизвестно, сколько ещё, уходящих вглубь скалы, где мана была гуще, существа опаснее, а ловушки строителей, возможно, до сих пор ждали неосторожных.

К этому нужен иной подход. Другое снаряжение, больше информации, лучшая подготовка. Спускаться глубже в одиночку, без знания того, что ждёт внизу, я был пока не готов.

Я закрепил котомку, проверил крепления плаща и двинулся к тропе, ведущей обратно через скальный выступ и Длинную Балку, к хижине, к Торну, и привычному миру корней и крон.

Солнечный свет согревал лицо на каждом открытом участке. Кристаллы маны лежали во внутреннем кармане, напоминая о том, что за стеной воды начинался другой мир, со своими законами и опасностями.

Подземелья существуют. И они ждут. Этот мир не перестает меня удивлять…

Охотники из Ольховых Бродов появились в Вересковой Пади, когда закатное солнце уже касалось верхушек деревьев за вырубкой.

Их было четверо, и шли размеренно, чуть раскачиваясь, экономя каждое движение. Впереди шагал Браун, его седовласая голова возвышалась над спутниками, а глубокий шрам на лице казался ещё темнее в косых лучах. За ним, плечом к плечу, двое незнакомых мужчин средних лет, жилистых, обветренных, с луками за спинами и связками шкур на плечах.

Замыкал Ярек, заметно раздавшийся в плечах с момента инициации, с редкой порослью на подбородке, которая упрямо лезла, несмотря на его попытки бриться каждое утро. Он считал, что для бороды еще рано из-за того, что она была жидковата и от этого смотрелась не так сурово, как у более старших товарищей.

Они направились к дому Борга без колебаний и, совсем не плутая, будто маршрут был проложен заранее.

Борг увидел их от калитки, где подправлял петлю на свежевыкрашенном ставне. Рубанок замер в его руке, глаза сузились, и через мгновение лицо охотника расплылось в широкой улыбке, первой, которую соседи видели за долгое время.

— Браун, старый хрыч! Второй раз за сезон, это с каких пор ты стал таким общительным?

Браун перехватил протянутую руку, сжал крепко, хлопнул свободной ладонью по плечу.

— С тех пор, как у тебя появился повод ставни красить, а у меня повод приходить за помощью.

Они обнялись коротко, по-мужски, столкнувшись грудными клетками, и тут же разошлись, будто ничего не произошло. Борг кивнул двоим незнакомцам, окидывая их цепким, оценивающим взглядом.

— Мои люди, — Браун указал на спутников. — Ольм и Дерек, промысловики из ближних угодий. Ольм бьёт белку в глаз с пятидесяти шагов, Дерек выслеживает кабана по трёхдневному следу в дождь.